Она поглядела на меня с сомнением, но в глазах уже зажегся тот самый огонек, какой бывает у нее перед новой затеей.

— А это больно? — спросила она вдруг.

— Нет, — я рассмеялся. — Ну, разве что если упадешь. Но я буду рядом.

Настя улыбнулась и снова прижалась ко мне. Так мы и стояли, пока Софья, раскрасневшаяся и счастливая, не накаталась вдоволь и не вернулась к матери. Пора было идти домой.

Возвращались в сумерках, когда в окнах начал зажигаться свет. Настя шла рядом, держа меня под руку, и время от времени оглядывалась на заснеженную реку, где уже стихал детский гомон. Я видел, что она довольна, и от этого мне самому становилось легко.

Пожалуй, прогулка вышла правильнее любых визитов к инженерам. Все остальное подождет. А Костович — тем более.

Тамбов

Утром Петр Егорович проснулся раньше обычного — сказалась многолетняя флотская привычка вставать ни свет ни заря, во сколько бы не заснул накануне. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как рядом тихо дышит Арина.

Она спала, прижавшись к нему всем телом, голая, разгоряченная, уткнувшись лицом ему в плечо. Одна ее рука лежала у него на груди, нога переплелась с его ногой. Волосы разметались по подушке. И Петр Егорович не шевелился, боясь разбудить ее, а сам думал, думал и думал.

Как до этого дошло?

Вчера, когда за окнами уже стояла глухая ночь, Арина явилась к нему в одной тонкой сорочке. Он помнил этот миг, как сейчас: тихо скрипнула половица в комнате, он оборачивается и видит фигуру девушки, и прежде чем он успел хоть что-то сказать, она метнулась к кровати и впилась в него поцелуем. Губы у нее были горячие, жадные, и от неожиданности он на мгновение растерялся, как мальчишка.

Но потом взял себя в руки. Отстранил ее, усадил рядом, заговорил. Старался говорить твердо, по-отечески. Напомнил, что он ее сопровождающий, что обещал отцу довезти ее до столицы в целости. Как ему смотреть в глаза Борису Романовичу, если между ними что-то случится?

Он говорил, а она молчала, опустив голову. А потом вдруг заплакала. Тихо, горько, вздрагивая плечами. И сквозь слезы забормотала, что жить без него не может, что он один у нее, что если он сейчас ее прогонит — она руки на себя наложит, ей все равно больше не для чего будет жить. Ведь она влюбилась в него и все мысли теперь только о нем.

Вот этих слов Петр Егорович испугался сильнее всего. Не того, что она сделает с собой, хотя и этого испугался, а того, что она говорила это с таким отчаянием, что не поверить было нельзя. Он попытался еще раз возразить, но она снова потянулась к нему, и он сдался.

Дальше все смешалось.

Арина оказалась горячей. Даже слишком. Не той робкой барышней, какой он видел ее в дороге, а женщиной, знавшей, чего хочет. И опытной — это Петр Егорович понял по тому, как умело и без стеснения она прижималась к нему, как находила его губы, как двигалась. Она была ненасытной, все не хотела заканчивать, тянула и тянула, а ее стоны звенели так, что он всерьез боялся, как бы они не разбудили весь дом. Он и шикал на нее, и прикрывал ей рот ладонью, но она только мотала головой и стонала громче.

Через пару часов она наконец выдохлась. Петр Егорович, честно сказать, был этому рад: такой марафон он в свои годы осилил уже с трудом, на одной воле да на мужской гордости. Стоило ей угомониться, как сон сморил обоих разом — выжатых, обессиленных, сплетенных в один узел.

И вот теперь он лежал и смотрел в потолок, а внутри был сплошной раздрай.

Как быть? Он человек честный, старых правил. Это не с вдовушкой ночь скоротать, когда оба понимают, что утром они разойдутся как в море корабли и никакого продолжения не будет. Тут иное. Молодая девица пришла к нему с чувствами, и раз уж он позволил себе на них ответить, раз уж так все случилось, то надобно жениться. И тут, по зрелом размышлении, все складывалось: Арина разведена, он вдовец, их положения позволяют заключить брак. Никто не посмотрит косо — по крайней мере, с точки зрения закона и приличий.

Но вот что скажет Борис Романович, ее отец? Как примет эту новость? Он доверил ему дочь, а вышло такое. И что ответят его собственные дочери — Анна и Анастасия? Петр Егорович поморщился, представив их лица. Арина почти их ровесница. Да, разница в возрасте мало кого смущает, бывают браки и с большим разрывом по годам. Но все равно для них Арина будет скорее подругой, чем мачехой. Как к старшей отнестись они к ней не смогут при всем желании. Если вообще примут факт, что их отец решил жениться.

В одном только Петр Егорович не сомневался: сама Арина согласна. Иначе бы вчера не пришла, не плакала, не грозилась наложить на себя руки, не признавалась в любви. Такое не придумывают ради забавы.

Он еще раз вздохнул и скосил глаза на спящую девушку.

И в этот самый миг Арина проснулась.

Она потянулась — медленно, по-кошачьи, выгибая спину, так что мужчине стала видна ее крупная грудь с большими ореолами сосков. И, даже не дав ему рта раскрыть, тут же прижалась всем телом, обвила руками, поцеловала в щеку и прошептала:

— Как же я рада, Петр Егорович. Теперь вы — весь мой.

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утром я все-таки собрался к Костовичу. Вчерашняя прогулка вышла правильной, надо выбираться из дома не только по делам, но и просто для отдыха. Однако затягивать с работой дальше было нельзя: пока государь решает судьбу реформы, я вполне могу заняться тем, что не требует ничьих разрешений.

Мастерская Костовича встретила меня привычным запахом масла, металла и каленого железа. Сам Виталий Степанович был на месте — встретил меня у верстака, вытирая руки ветошью, и глаза у него блестели тем особенным, счастливым блеском, какой бывает у человека, у которого все получилось.

Двигатель был готов.

Он стоял в углу, с подведенными трубами и закрепленный какими-то кронштейнами, и ровно, низко гудел, работая. Я подошел ближе, разглядывая, как дрожит корпус, как ходит поршень, как выбивается из-под клапана выхлопной газ, воняя на всю мастерскую. Машина жила.

— Испытываем на отказ, — пояснил Костович, кивнув на нее. — Смотрим, сколько проработает без остановки, сколько сил из нее выжмем, сколько топлива потребляет. Все записываю, вот, — он махнул рукой в сторону стола, где лежала раскрытая тетрадь, сплошь исписанная мелкими, торопливыми строчками.

Я взял тетрадь, полистал. Цифры, пометки, временные засечки. Инженер и правда подошел к делу скрупулезно.

— И как? — спросил я.

— Пока держится, — ответил он. — Греется, но в пределах. Взорваться не должен. Пока непонятно, насколько велик расход топлива для такой машины и можно ли его уменьшить, но для первого образца это терпимо. В целом уже можно готовить бумаги для оформления привилегии.

Я кивнул, возвращая ему тетрадь.

— Хорошо. Оформлением я займусь. Это моя забота. А вы, Виталий Степанович, подумайте вот о чем: где этот двигатель можно применить уже сейчас. Не через год, не в теории, а прямо теперь, чтобы от него был толк.

Он задумался, потирая подбородок.

— Да, я помню, мы говорили об этом, — кивнул он. — И мое мнение не изменилось. Но я подготовлю письменно свои предложения, — пообещал он.

— Благодарю. И еще, — добавил я, — потихоньку начинайте работать над самобеглой коляской. Не торопитесь, не хватайтесь за все разом. Сначала прикиньте, как поставить двигатель на колесный ход, чтобы он не развалился на первой же кочке.

Костович посмотрел на меня и вздохнул.

— Я помню о вашем желании, — начал он. — Но повторюсь — для подобной коляски одного двигателя мало. Там целый комплекс механизмов необходимо продумать. Не стоит ждать здесь быстрого результата.

— Я это понимаю, но вы только представьте перспективы! Ведь такая коляска позволит ездить быстрее и дольше, чем на конном экипаже. И в обслуживании она должна быть проще. Не нужно следить за ней, когда не надо никуда ехать. Стоит себе в сарае и есть не просит. Уверен, у вас все получится, — заявил я. — Главное — не сдаваться на полпути.