Арина успела приготовиться. Девушка понимала, что без последствий ее ночная выходка не останется. Она думала, что сейчас мужчина опять вернется к тому, что говорил ей вчера, до всего произошедшего. Что случившееся ночью — большая ошибка, что им нужно обо всем забыть, никогда больше не повторять, и что он, как честный человек, обязан вернуть ее в отведенную ей комнату и сделать вид, будто ничего не было.

К такому повороту она была готова. Еще ночью, засыпая, она прикидывала, как поведет себя, если он начнет отступать. Сначала, конечно, она немного поплачет — без этого нельзя, мужчины хуже всего выносят женские слезы. А потом, всхлипывая, согласится все забыть, но уж напоследок Арина хотела выторговать себе главное: чтобы хотя бы до конца пути Петр Егорович скрашивал ее одиночество. Не гнал бы ее, когда она придет ночью, не отворачивался к стене. Аргументы она подбирала заранее, один к одному. Ведь именно в этом состояла ее главная цель.

Вот только офицер ее удивил.

Вместо того чтобы убеждать Арину все забыть, он прокашлялся, отвел взгляд и вдруг виновато попросил прощения. За ночь. За то, что не сдержался. За то, что позволил себе то, чего не имел права позволить.

Арина насторожилась. Пусть пока все шло согласно ее ожиданиям, и за этими словами должно было последовать долгожданное «забудем», но что-то в тоне офицера было не так. Девушка чувствовала это своей женской интуицией. И она ее не подвела. Петр Егорович снова посмотрел на нее и произнес совсем не то, к чему она готовилась.

— Раз уж я поддался вашим чувствам, Арина Борисовна, — сказал он, и голос у него был глуховатый, но твердый, — стало быть, надо идти до конца. Я предлагаю вам обвенчаться.

Арина замерла. Глаза ее распахнулись, и в них, против ее воли, проступило то, чего она никак не ждала сейчас показать — смятение.

Петр Егорович, увидев ее лицо, понял это смятение по-своему.

— Я понимаю, — поспешил он заверить, чуть приподнявшись на локте. — Понимаю, что придется объясняться с вашим батюшкой. Это я беру на себя. Не тревожьтесь, я все улажу. Я человек слова и чести, наше положение нам позволяет этот брак, и я уверен, что смогу убедить Бориса Романовича не гневаться на вас за ваши чувства.

Он говорил что-то еще, но Арина его уже не слушала. Внутри у нее все перевернулось, и причиной тому было вовсе не то, о чем думал Скородубов.

Выходить замуж? За него?

Этого в ее планах не было. И уж точно — не за Скородубова.

Она лежала, прижимая к груди одеяло, и в голове быстро, лихорадочно выстраивалась совсем другая картина. Еще вчера, когда Петр Егорович стал отказываться и пытался выпроводить Арину, она решила провернуть на нем тот же фокус, что когда-то попыталась сделать с Романом Винокуровым — рассказать о чувствах и шантажировать своим самоубийством. И, в отличие от Романа, Скородубов шантажу поддался. У него и возможности не было привести папеньку Арины, как это провернул Роман. Мужчина испугался ее слез, ее отчаянных слов, и Арина получила то, чего так желала: мужское тело, тепло, возможность насытить изголодавшееся за дорогу желание.

Но замуж⁈

В ее расчеты это не входило. Совершенно.

Возможно, не будь этой поездки в Петербург, она бы еще и подумала. Взвесила бы: вдовец, офицер, долгов за ним не имеется, своя квартира в Царицыне, которая ныне не занята его дочерьми. Чем не партия? Но сейчас, когда перед ней открывались невиданные прежде перспективы, думать о замужестве с офицером было глупо. Столица! Столичная жизнь, о которой она столько слышала и которой никогда не знала. Там наверняка полным-полно людей молодых, галантных, романтичных, способных воплотить в жизнь все ее фантазии. Найти там себе любовника, по мнению Арины, было несложно. И не одного, а, может, и нескольких. Там она сможет найти себе того, кто моложе, пылче, кто не станет засыпать через два часа, выжатый как тряпка.

А что будет, если она выйдет за Скородубова? Обо всем этом придется забыть. И о столице, и о фантазиях, и о свободе. Да еще эта ужасная дорога — обратно, в ту же тряску, в холод, в крестьянские избы с клопами. При одной мысли о возвращении в Царицын Арину передернуло.

Да и сможет ли он удовлетворить ее? Нет. Особенно по мужской части. Она это уже поняла, хоть ночью и не подавала виду. А весной ему вообще отправляться в рейд по службе, и надолго. И что тогда остается ей? Сидеть и ждать его, как верная жена? Она не вытерпит. Она себя уже познала: без мужского уда ей тяжко, хоть в петлю лезь. А измены Петр Егорович не простит, не тот человек. И скрыть измену не удастся — Царицын слишком мал, в этом Арина успела убедиться еще до отъезда. Все всплывет, все дойдет до его ушей, и тогда она получит презрение мужчины, а то и развод, после которого двери приличных домов захлопнутся уже навсегда.

Потому предложение офицера и ввергло ее в такое замешательство.

Он все говорил, а она лежала рядом и молчала, судорожно соображая, как вывернуться из ловушки, в которую сама же себя загнала. Казавшийся великолепным план дал сокрушительную трещину всего лишь из-за того, что она неверно оценила поведение и принципы лежащего сейчас рядом мужчины.

Наконец Арина спохватилась, что молчит слишком долго, и постаралась взять себя в руки. Она изобразила на лице нечто среднее между радостью и смущением.

— Петр Егорович, — заговорила она, и голос ее дрогнул, — я… я так рада. Я не ожидала. Не ожидала, что вы ответите на мои чувства.

Она прижала ладонь к груди, будто не в силах унять сердцебиение.

— Мне нужно привыкнуть к этой мысли. Вы меня так удивили, что я сама не своя. Позвольте мне… позвольте немного прийти в себя.

Петр Егорович кивнул, в его глазах мелькнуло облегчение — он, кажется, истолковал ее слова как согласие, лишь отсроченное женским волнением.

Арина не стала его разубеждать. Она быстро села, натянула сорочку, поцеловала его в щеку — коротко, сухо — и поднялась.

— Я пойду к себе, — прошептала она. — Мне нужно одеться. Позже поговорим.

И, не дожидаясь ответа, выскользнула из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

В своей комнате она прислонилась спиной к стене и перевела дух. Сердце колотилось, но уже не от желания, как ночью, а от досады и злости на саму себя. Утром у нее еще гуляли мысли повторить ночное приключение, разжечь его снова, пока есть возможность. Теперь же все переменилось.

Замуж. Господи, ну и влипла.

Арина прошла к дамскому столику, плеснула в лицо из кувшина холодной водой и уставилась на свое отражение. Из зеркала на нее смотрела красивая, раскрасневшаяся, но отчаянно злая молодая женщина.

— Еще посмотрим, — прошептала она своему отражению, сам не до конца осознавая, что хочет выразить этими словами. — Еще увидим, за кого я замуж пойду.

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Решение о том, с чего начать — со стряпчего или подготовки к концерту — пришло быстро. Зачем выбирать, если можно все делать параллельно?

Сначала напишу стряпчему. Оформление привилегии на двигатель — дело небыстрое и не терпело отлагательств: пока мы с Костовичем возимся, Лисовы уже могли оформить свой патент на первую версию двигателя — с одним поршнем. Если вдруг их поверенный узнает о нашем начинании, то кто ему мешает дополнительно закрыть нам эту «лазейку» и приписать в свой патент еще и возможность создать двигатель с двумя поршнями? Тут я конечно дую на воду, обжегшись на молоке, как говорится, но уж лучше перебдеть, чем недобдеть.

Стряпчих в Петербурге я знал двоих. Познакомился с ними еще тогда, когда обдумывал, как запатентовать свою идею железнодорожного вагона. Оба мне тогда понравились — крепкие, въедливые профессионалы, из тех, кто не берется за дело, пока не разберется в нем до последнего винтика. С регистрацией той, первой привилегии ничего не вышло, но вины их в том не было: наоборот, они буквально «на пальцах» мне объяснили, почему регистрировать подобный патент дело не только долгое, но и почти бесперспективное. Поэтому я не сомневался, что оформить бумаги по новому двигателю они могли без проблем.