Вопрос стоял один: кому из них писать.

Первый — Матвей Егорович Куропаткин. Своя контора, пусть небольшая, но это уже показатель статуса и того, что без денег он не сидит, а значит и клиенты у него имеются. Лет ему было чуть за тридцать, однако за плечами, как я помнил, у него уже около десяти лет практики. Второй — Артем Михайлович Синицын. Тот помоложе, собственной конторы не имел, промышлял частной практикой, но знаниями и хваткой, как я тогда убедился, Куропаткину ничуть не уступал.

Я долго вертел оба имени в голове, взвешивая их, как кладут на весы две монеты одного достоинства. И все же решил написать сначала Куропаткину.

Причина была простая, деловая, без личной приязни. Матвей Егорович, если я ничего не путаю, имел опыт ведения тяжб государственного толка. А это значило, что и нужные связи для скорейшего оформления привилегии у него найдутся — и будет их больше, чем у Синицына, который в основном вращался среди частных дел. И найти его было проще: у Куропаткина контора, туда можно просто отправить Тихона с запиской, и дело сдвинется.

На том и порешил.

Я сел к столу, взял лист и написал коротко, без витиеватостей: мол, имеется у меня новое изобретение, и надобно оформить на него привилегию. Просил назначить день и час, когда мне подъехать. Подписался, сложил записку, запечатал.

Тихону я вручил ее не сразу. Оставалось еще одно дело — концерт. Поэтому после записки Куропаткину я сел писать Венявскому. У Генрика в подчинении моя труппа, а без нее я полноценно выступить не смогу. И заручиться помощью музыканта мне было просто необходимо. Теперь, когда цесаревич напомнил о концерте, одной гитарой и парой голосов тут не отделаешься.

Я написал, что труппа снова мне понадобилась, и уже на более долгий срок — для подготовки концерта перед самим наследником. Что надобно собрать музыкантов, разучить новые вещи, привести в порядок старые. Что дело это серьезное и прошу его содействия.

В том, что Венявский согласится «отпустить» переданную ему труппу на время подготовки к моему выступлению, я не сомневался. Концерт для наследника — не частная просьба, от такого не отказываются. А уж ради выступления, о котором будет говорить весь Петербург, он, чего доброго, и сам захочет поучаствовать. Может, даже поможет с аранжировкой или предложит свою скрипку. Я был бы этому только рад.

Вторую записку я тоже запечатал и только тогда кликнул Тихона и подробно объяснил ему — какую записку куда нужно передать. Когда парень ушел, я откинулся в кресле и прикрыл глаза.

Вот и все. Два дела пущены в ход: патент и концерт. Теперь оставалось только ждать ответов.

Куропаткин и Венявский написали мне тем же вечером. Это из плюсов. Проблема оказалась в том, что оба назначили мне одно и то же время.

Когда я прочитал обе записки, то был изрядно озадачен. Матвей Егорович писал, что будет ждать меня завтра в одиннадцать часов пополудни в своей конторе. И Венявский, словно сговорившись с ним, тоже звал меня к одиннадцати.

Я сидел над двумя записками, разложенными перед собой, и вертел в пальцах перо. Задача выходила досадная: кого-то надо просить перенести встречу. А просить не хотелось ни того, ни другого.

С одной стороны, я сам писал стряпчему, чтобы он назначил время на свое усмотрение. Он и назначил. Теперь просить его подвинуться значило выставить себя человеком, который сам не знает, чего хочет, и на ровном месте устраивает неразбериху. Не лучший способ начинать дело.

С другой стороны — Венявский тоже человек занятой, и дело у меня к нему нешуточное. Подготовка концерта для цесаревича — это, как ни крути, поважнее оформления привилегии. По крайней мере, если смотреть с той стороны, где стоит наследник престола. Он ждать не привык и за задержку может здорово осложнить мне жизнь.

Я еще раз перечитал обе записки, вздохнул и отодвинул ту, что от Венявского.

Все-таки сначала — к стряпчему.

Слава богу, конкретных сроков цесаревич мне не ставил. В письме его не было ни числа, ни требования явиться немедленно. Одно лишь «сообщите, когда будете готовы». А раз так, задержка на час ничего не решает. Неудобно перед Генриком выходит, но я предупрежу его запиской, что вынужден задержаться — и дело с концом.

На том и порешил. Написал Венявскому коротко: так и так, случилась накладка, приеду часом позже, прошу не гневаться. Снова отправил Тихона, а сам пошел спать.

Утром, приведя себя в порядок, я велел закладывать карету и покатил к Куропаткину.

Контора у него была небольшая, но в приличном месте — второй этаж каменного дома, чистая лестница, медная табличка у двери. Внутри пахло сургучом и бумажной пылью. Писарь провел меня в кабинет, и Матвей Егорович поднялся из-за стола, протягивая руку.

— Роман Сергеевич, рад вас видеть, — сказал он. — А я уж думал, с того случая мы и не встретимся.

Я удивился, что он меня запомнил — все-таки Петербург город не маленький, да и наша встреча была давно.

— Еще бы мне вас не поминать, — коротко хохотнул Матвей Егорович. — Вы такое состязание тогда устроили между мной и тем молодым стряпчим, что такое сложно забыть. Я, признаться, тогда еще и обидеться на вас хотел. Но ваша честность и деловой подход сгладили мое впечатление, — поделился он.

Видимо под «честностью» он понимает факт, что по итогу этого «состязания» я никого так и не смог из них выделить, и наградил за труды одинаково.

— Надеюсь, и в этот раз мы останемся друг другом довольны, — отозвался я, садясь в предложенное кресло. — Дело как раз к вам есть.

Куропаткин сложил руки на столе и приготовился слушать.

— Речь об оформлении привилегии, — начал я.

Мужчина опять улыбнулся, но сдержанно, одними уголками губ.

— Уж не вагон ли вы все же решились зарегистрировать? — уточнил он с легкой усмешкой, напоминая ту тему, по которой мы встречались в прошлый раз.

Я покачал головой.

— Нет, Матвей Егорович. На сей раз — двигатель нового типа. И это не идея на бумаге или образ в голове. Есть готовые чертежи и работающая модель.

Вот тут он оживился. Усмешка сошла с его лица, взгляд сделался цепким, деловым. Он чуть подался вперед.

— Работающая модель, — повторил он, будто пробуя эти слова на вкус. — Это уже совсем другое дело, Роман Сергеевич. Оформить привилегию на готовую машину в разы проще, чем биться над абстрактной идеей. Комиссия любит, когда можно показать железо, а не рассуждения о нем.

— Тем лучше, — кивнул я.

— Кто у вас строил прототип? — спросил он.

— Инженер Костович, Виталий Степанович. У него и мастерская, и все расчеты, и тетради испытаний.

Куропаткин выдвинул ящик, достал чистый лист.

— Дайте адрес, — попросил он.

Я продиктовал адрес мастерской и, пока он записывал, набросал записку для самого Костовича — чтобы Виталий Степанович выдал Куропаткину все потребные документы для дальнейшей работы. Припечатал записку тут же, на краю стола.

— Вот, — я подвинул ему листок. — С этим он вас примет и все покажет.

Куропаткин взял записку, пробежал глазами и удовлетворенно кивнул.

— Добро. Тогда я наведаюсь к нему сам, гляну на машину, сниму с нее описание и займусь прошением. Думаю, через несколько дней можно будет подавать.

— Отлично, — поднялся я. — Задаток оставлю сейчас же.

Я вынул бумажник и отсчитал триста рублей. Куропаткин принял деньги, пересчитал бережно, затем убрал в ящик стола и выдал мне расписку.

— И еще, Матвей Егорович, — решил я предупредить стряпчего. — Этот двигатель — не первая моя идея, которую воплотили в металле. До того я разговаривал с одним дворянином, которому доверился и он пообещал поработать над двигателем. Насколько мне известно, двигатель им был создан, вот только делиться правами на его изобретение он не пожелал. С Костовичем мы создали двигатель чуть иного вида, но тип похожий. Имейте в виду, что вы можете столкнуться со своим конкурентом при подаче прошения. Очень надеюсь, что детали ему не станут известны.