Чоксо нахмурился. Воспоминания о тех днях были размыты — раны, слабость, туман в голове. Но одно он помнил отчётливо: тихий, чистый звук деревянной дудочки, пробивающийся сквозь шум и боль.

Анна ждала, всматриваясь в его лицо. Наконец он кивнул.

— Мне нужно найти человека, который смог бы сыграть ту же мелодию, — продолжила она, бросив взгляд на тренирующихся мужчин, а затем снова повернувшись к Чоксо.

— Зачем искать? Чоксо может, — неожиданно ответил он.

Анна не сдержала удивлённого вздоха.

— Ты умеешь играть на дудочке? — спросила она, и, дождавшись ещё одного кивка, добавила: — Тогда мне нужно, чтобы ты помог ещё в одном деле.

***

После тренировки Одаша Анна вместе с Ниной неспешно возвращались в покои. Вечерний воздух был напоён тишиной, лишь далёкие отголоски дворцовой суеты доносились откуда‑то издалека.

Проходя мимо огромного арочного окна, Анна вдруг замерла. Её взгляд утонул в бездонной синеве ночного неба, прикованный к яркой луне — той самой, что каждую ночь безмолвно взирала на мир с холодной высоты.

— Ты чего? — обернулась к ней Нина, в голосе — лёгкая тревога.

Анна не сразу ответила. Луна словно тянула её за невидимую нить, пробуждая то, что давно пряталось в глубине души.

— Ты сможешь выпросить у махирад разрешение на посещение главного храма завтра? — спросила она, не отрывая взгляда от серебристого диска.

Нина нахмурилась.

— Мы ведь совсем недавно были там. Вряд ли она так просто даст добро. Зачем тебе туда ехать?

Анна глубоко вздохнула, и в этом вздохе прозвучала такая тихая, затаённая боль, что у Нины сжалось сердце.

— Завтра мой день рождения, — глухо произнесла Анна.

— Правда? Почему ты раньше не сказала… — Нина осеклась на полуслове.

В памяти вспыхнул рассказ Анны — тот самый, который она поведала однажды тихим вечером, когда звёзды казались ближе, а слова легче срывались с губ. И теперь, в холодном свете луны, Анна выглядела ещё более хрупкой, ещё более одинокой. Её силуэт, очерченный серебряным сиянием, напоминал хрупкую статуэтку, готовую рассыпаться от малейшего дуновения ветра.

— Я не могу обещать, но сделаю всё, что в моих силах. Будь готова, — тихо сказала Нина.

На следующий день Абби прибежал за Анной с известием: махирад дала разрешение.

Избранная мензина Одаша села в просторный паланкин, где уже ждала Нина.

— Как тебе удалось? — не сдержала любопытства Анна.

— Для праздника нужно забрать кое‑что у главного жреца. Я попросила, чтобы отпустили нас с тобой. Якобы избранная мензина желает вознести молитву за скорое зачатие наследника, — небрежно пожала плечами Нина, но в глазах её читалась иная, несказанная правда.

В главном храме Анна опустилась на колени перед величественной статуей Рохана. Нина заранее позаботилась о том, чтобы в этот час зал был пуст — никто не должен был мешать избранной в её молитве.

Но Анна не просила о ребёнке.

Её слова, тихие, как шелест листьев, были обращены к тем, кого больше нет:

— Мои милые, родные… Я так скучаю по вам…

Ровно год назад её мир рухнул в одно мгновение. Время текло неумолимо, унося с собой воспоминания, но не боль. Ей уже шестнадцать, а её брату навсегда останется семь.

Луна, что светила ей вчера в окно, теперь отражалась в слезах, тихо катившихся по щекам. И в этой тишине, среди древних стен, её горе звучало громче любых молитв.

***

Следующие дни превратились в бесконечную череду репетиций. Анна двигалась, словно в тумане, оттачивая каждое движение, каждый жест. Время сжималось, как пружина — до праздника оставался всего один день, а у неё всё ещё ничего не получалось.

Она знала: другие девушки преуспели. Тамиша, например, подготовила изящный танец с веерами — Нина даже отметила, что у дочери Повелителя выходит довольно хорошо. Но Анна… Её танец не складывался. Движения были резкими, мысли — рассеянными. Она пыталась поймать тот самый ритм, ту самую мелодию, что жила в её памяти, но каждый раз что‑то ускользало.

В тишине её покоев, под тусклым светом лампы, она снова и снова повторяла одни и те же па. И с каждым разом понимала: если она не найдёт в себе силы, если не соберёт воедино всё, что есть в её душе, — её танец станет не триумфом, а поражением.

Но Анна не собиралась сдаваться.

Потому что за её спиной стоял Одаш. Потому что впереди был праздник Вознесения. Потому что они должны победить.

Перебрав десятки вариантов, Анна наконец остановилась на танце с кинжалами — под ту самую мелодию, что когда‑то звучала в бараках Тиэл Вижна.

Ферухе, к удивлению многих, оказалась искусной барабанщицей. А Чоксо — кто бы мог подумать! — не просто умел играть на дудочке, а делал это с поразительной точностью, воссоздавая каждую ноту забытой мелодии. Вместе они создали нечто завораживающее: сначала музыка лилась нежно, почти робко, затем темп нарастал, и к певучему голосу дудочки присоединялись барабаны — ритмичные, властные, зовущие к действию.

Но если музыка получалась, то танец…

Анна не могла поймать ритм. Движения выходили резкими, угловатыми, лишёнными той грации, что она видела в своих мечтах. Она попросила Чоксо показать ей боевые приёмы с кинжалами — те, что вакхалийцы использовали в схватках. Но сколько бы она ни старалась, её «учитель» оставался неудовлетворённым.

— Не так! — рявкнул он наконец, и в его голосе прозвучало раздражение.

Анна едва не зарычала от досады.

— Да что не так, Чоксо? — вспыхнула она. — Я делаю всё точно, как ты показал! В конце концов, это просто танец, а не битва на смерть!

— Белый женщин сам не знает, чего хотеть! — перешёл он на иррильский, и в этом было что‑то почти детское, обиженное. — Она хотеть победить или просто глупый танец с кинжалом?

Анна тяжело выдохнула. Он был прав.

— Объясни, пожалуйста, в чём моя ошибка?

— Чоксо говорить, но белый женщин не слушать Чоксо! — в который раз повторил он, качая головой.

Сжав зубы, Анна снова начала повторять движения. Шаг. Ещё один. Взмах левой рукой, правая уходит за спину. Поворот. Удар. Она следила за собой, как за чужим отражением, мысленно повторяя наставления Чоксо. Но что‑то всё равно было не так.

— Удары точны. Неправильны движения, — раздался вдруг голос сбоку.

Анна резко обернулась.

Перед ней стоял Ардэн.

Он наблюдал молча, пока она пыталась совладать с кинжалами. Теперь же, тяжело дыша, она опустила руки, глядя на него. На нём была форма стража, но без доспехов и оружия — только крепкие руки, скрещённые на груди, широко расставленные ноги, прядка иссиня‑чёрных волос, упавшая на лоб. Его глаза — тёмные, почти чёрные — не отрывались от неё.

— Она не слушать Чоксо, — тут же «настучал» вакхалиец.

— Она всё слышит! — резко ответила Анна, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

Чоксо лишь покачал головой. На губах Ардэна мелькнула усмешка — лёгкая, почти незаметная. Анна давно заметила: за время их совместной работы эти двое успели сдружиться.

Ардэн тихо сказал что‑то Чоксо на ухо. Вакхалиец хмыкнул, кивнул и отошёл в сторону. А страж медленно приблизился к Анне.

Солнце клонилось к закату, окутывая поляну тёплым сиянием. Последние лучи, словно кисть художника, раскрашивали мир в оттенки красного и оранжевого — и в этом приглушённом свете всё вокруг казалось слегка волшебным, будто сцена из забытого сна.

Анна стояла, заворожённая, наблюдая за приближением Ардэна. Его силуэт вырисовывался на фоне пылающего неба — чёткий, сильный, непоколебимый.

— Ноги должны скользить, — произнёс он, и голос его звучал ровно, почти гипнотически. — Шаги — лёгкие, как пух. Движения рук — одновременно плавные и резкие.

Он начал показывать. Каждое его движение было отточенным, выверенным до мельчайших деталей. Анна следила, затаив дыхание, и с горечью осознавала: у неё так никогда не получится. В его исполнении танец превращался в искусство, а в её — в неуклюжую попытку повторить недостижимое.