Синяки на лице девушки вспыхнули в памяти Бильшияр, воскрешая неприятные воспоминания. «Как эта девка осмелилась? Как смогла настроить Магнеша против меня? Как позволила себе встать между мной и моим сыном?» Но сейчас не время было выплескивать гнев. Не перед этой старой змеёй.

— Махирад, — произнесла Бильшияр, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти почтительно.

— Значит, ты здесь — закон и сила? — не поворачивая к ней головы, бросила Садише.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Бильшияр. Её глаза вспыхнули гневом, и взгляд метнулся к Анне — к этой девчонке, стоящей с опущенной головой. «Это всё из‑за неё!»

— Не нужно прожигать взглядом несчастную девушку, — холодно осадила её махирад. — Она ни слова не сказала об этом вопиющем случае. А вот мне хотелось бы узнать: с каких это пор одна рабыня ставит себя выше других? Если тебя зовут в постель Повелителя чаще остальных, это ещё ничего не значит.

— Я — мать детей Повелителя! — голос Бильшияр задрожал от ярости. — Мать наследника трона!

Её слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые тучи перед грозой. В зале стало тихо — настолько тихо, что слышно было, как где‑то вдалеке бьётся о стекло одинокая муха. И вдруг — короткий, дерзкий смешок Нины, словно камешек, брошенный в застывшее озеро. За ним последовал низкий, хрипловатый смех махирад Садише — смех, в котором не было ни капли веселья, лишь холодная, отточенная годами власть.

Садише шагнула вперёд. Её простая, но благородная одежда, лишённая вычурных украшений, резко контрастировала с пышным убранством Бильшияр. На фоне махирад старшая наложница вдруг показалась жалкой: увешанная драгоценностями, закутанная в тяжёлые ткани, она выглядела как кукла, наряженная для чужого удовольствия.

— Ты всего лишь одна из шлюх в постели моего сына, — голос Садише звучал ровно, но каждое слово било точно кнутом. — Единственное, что тебя отличает от остальных, Рохан, по каким‑то известным лишь ему причинам, позволил тебе понести от Повелителя. Запомни раз и навсегда: Одаш — наследник трона. Старший сын законной жены Повелителя.

Бильшияр молчала. Её лицо, и без того румяное от природы, наливалось багровым цветом — гнев клокотал внутри, но вырваться наружу не смел. Она сжимала кулаки, ногти впивались в ладони, но ни единого слова возражения так и не сорвалось с её губ.

Садише медленно обвела взглядом собравшихся. Евнухи втянули головы в плечи, девушки невольно прижались друг к другу — все словно пытались стать меньше, незаметнее, лишь бы не привлечь к себе внимание этой женщины, чья воля сейчас была законом.

— Я хочу, чтобы все вы запомнили, — её голос, тихий, но пронзительный, проникал в самое сознание. — Я, махирад Садише Баладжар, мать Повелителя Джихиньяра, глава гарема. Моё слово здесь — закон. И пока я жива, так и будет. Если вы хотите жить в тепле и достатке, минуя все беды и бури, вы должны прислушиваться к моим словам.

— Госпожа! — вырвалось у Бильшияр, но Садише даже не дрогнула.

— Вот именно, Бильшияр. Я — госпожа. Ты — всего лишь наложница. И, как все наложницы, должна жить по здешним правилам. Подчиняться воле главы гарема. Моим правилам. Моей воле.

На губах Садише расцвела ядовитая усмешка — холодная, как лезвие кинжала.

— Слушайте все! За нарушение правил и дисциплины в гареме старшая наложница Бильшияр будет наказана. Она проведёт в заключении три дня и три ночи.

Её слова повисли в воздухе, а затем она резко обернулась к евнухам:

— Увести.

— Нет! Не прикасайтесь ко мне! Вы не смеете! Я возлюбленная Повелителя! Он узнает обо всём, и вам отрубят головы! Нет! — крик Бильшияр разорвал тишину, резкий, истеричный.

Её уводили, а она всё продолжала кричать, вырываться, сыпать угрозами. Крики эхом отдавались в стенах зала, пока наконец не стихли вдали.

Тишина. Тяжёлая, оглушающая. Никто не мог поверить, что это произошло. Никто не смел даже представить, что кто‑то осмелится так поступить с Бильшияр — женщиной, которую все давно считали неприкосновенной, вседозволенной, почти равной Повелителю.

Но Садише Баладжар никогда не забывала, кто она. И сегодня напомнила всем.

— Я хочу, чтобы вы все уяснили: любой, кто нарушит правила, понесёт наказание в соответствии со своим прегрешением. Ты услышала мои слова, Тамиша?

— Да, махирад, — дрожащими губами прошептала девушка.

Всё её тело содрогалось от накативших эмоций. Рядом стояла помощница Бильшияр, крепко сжимая её руку, словно боясь, что Тамиша сейчас совершит какую‑то глупость. Обе были в шоке — их мир, где Бильшияр была почти богиней, только что рухнул.

— Хорошо, — Садише кивнула, её взгляд скользнул по замершим фигурам присутствующих. — Можете расходиться.

***

Едва фигура махирад скрылась за массивной дверью, Тамиша рванулась вперёд — резко, отчаянно, словно за ней гнались призраки. Она метнулась во двор, не разбирая дороги, не замечая ни слуг, ни колонн, ни солнечных бликов на мраморных плитах. Всё вокруг слилось в размытое пятно — лишь бешеный стук сердца в ушах да жгучая пелена слёз перед глазами.

И потому не удивительно, что она с размаху врезалась в кого‑то, вышедшего из‑за поворота.

— Сестра моя, я даже не предполагал, что ты так сильно жаждешь встречи со мной, — добродушно усмехнулся Магнеш, привычно подтрунивая. Но стоило ему взглянуть на её лицо — на раскрасневшиеся щёки, лихорадочно блестящие глаза, дрожащие губы, — и улыбка тут же погасла. Он напрягся, схватив её за плечи: — Тамиша, что случилось?

— Брат, — всхлипнула она, хватая его за рукав, — нужно как можно скорее найти отца! Всё ему рассказать. Он должен спасти её!

— Что рассказать? Кого спасти? Тамиша, во имя Рохана, говори яснее! — в голосе Магнеша прорезалась резкость — не от злости, а от бессилия перед её истерикой.

— Махирад отправила нашу мать в темницу на три дня и три ночи! — выпалила Тамиша, глотая слёзы.

Магнеш отшатнулся. На миг замер, словно его ударили в грудь. Затем медленно выдохнул, сжимая кулаки.

— За что?

Тамиша вытерла слёзы — торопливо, неуклюже, размазывая их по щекам. Магнеш терпеть не мог женских слёз. Он никогда не знал, что делать в такие моменты — как утешить, как успокоить. Потому лишь неловко похлопал её по спине, ожидая, пока она немного возьмёт себя в руки.

— Кто‑то рассказал махирад о том, что произошло вчера, — наконец выдавила Тамиша.

Магнеш не стал уточнять, о чём речь. Он и сам был свидетелем. Конечно, речь шла о побоях Анны — о синяках на её лице, о слезах, дрожащих в синих глазах.

В нём зашевелилась внутренняя борьба. С одной стороны — мать. Его мать. Женщина, которая пестовала его, баловала, защищала. С другой — махирад, чья власть неоспорима, чьё право карать и миловать закреплено веками.

Но стоило ему мысленно вернуться к тому мгновению — к бледному лицу Анны, к её опущенным ресницам, к едва заметной дрожи губ, — и выбор сделался очевиден.

«Прости, мама. В этот раз я не стану на твою сторону».

— Да что же ты стоишь? Нужно скорее рассказать всё отцу! — вскрикнула Тамиша и рванулась вперёд, снова устремившись вдоль дорожки.

Она успела сделать лишь несколько шагов — прежде чем брат резко схватил её за руку, останавливая.

— Нет, Тамиша.

— Что? — она обернулась, не веря своим ушам, будто ослышалась.

— Я сказал — нет, — повторил Магнеш, и в его голосе прозвучала такая твёрдость, что Тамиша невольно вздрогнула.

Она резко вырвала руку из его ладони, отступила на шаг, словно пытаясь разорвать не только физическое, но и душевное соприкосновение.

— Ради пустяков?! — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Очнись, Магнеш! Речь идёт о нашей матери! Или ты не слышал, что я тебе говорила?

Магнеш молчал. Его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, скользил по лицу сестры. Он понимал её боль, её ярость — и где‑то в глубине души даже разделял их. Но в голове, словно высеченные в камне, стояли слова, которым его учили с детства: честь, долг, справедливость. И сейчас эти слова говорили ему иное.