— Прости, — тут же виновато произнёс он, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на отчаяние.

— Ничего страшного, мой господин, — тихо ответила Анна, стараясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной.

Одаш отставил баночку с мазью в сторону и поднялся. Он стоял перед ней, высокий, сильный, но сейчас — вдруг — казался таким беззащитным. Он посмотрел на Анну сверху вниз, тяжело вздохнул и отошёл к окну.

Плечи его поникли, голова опустилась. В этот момент он снова стал тем, кем его привыкли видеть: не грозным наследником, не разъярённым защитником, а человеком, раздавленным грузом ответственности и вины.

Анна смотрела на его спину с тревогой, с невысказанным вопросом в глазах. Она хотела подойти, обнять, сказать, что всё будет хорошо, но не знала, как найти слова.

— Это всё моя вина, — наконец произнёс он, голос его звучал глухо, словно доносился из далёкой бездны. — Я должен был защитить тебя. Должен был…

— Вы здесь совершенно ни при чём. Мне следовало быть осмотрительнее и…

— Нет, Анна, разве ты не понимаешь? — голос Одаша дрогнул, словно натянутая струна, готовая лопнуть. — Если бы я не был таким жалким, никто не посмел бы вредить тебе. Ты не должна страдать из‑за меня. Я изгой в этом месте.

В его словах звучала такая глубокая, выстраданная горечь, что Анне на миг стало трудно дышать. Она сжала пальцы, пытаясь найти опору в собственной решимости.

— Так измените это, — произнесла она твёрдо, глядя ему прямо в глаза.

Одаш покачал головой — медленно, обречённо.

— Я не могу…

— Почему?

— Анна, ты просто не понимаешь…

— Так объясните, — попросила она, и в её голосе не было ни упрёка, ни раздражения — только настойчивая, почти отчаянная просьба.

Он обернулся. Взгляд его изменился — в нём вспыхнуло что‑то новое, лихорадочное. Глаза метались по комнате, словно искали точку опоры, за которую можно было бы ухватиться. На лице застыла маска страха — того самого, что преследовал его всю жизнь.

— Не делай вид, будто ничего не знаешь, — выдохнул он, и слова полились, как кровь из незаживающей раны. — Я — нелюбимый сын своего отца. Все, абсолютно все в этом месте ненавидят меня и считают полнейшим ничтожеством. Начиная от слуг и заканчивая господами — все видят на моём месте, на месте наследника, Магнеша. А я… я всего лишь посмешище. Выгнать которого не дают «древние традиции».

Его голос сорвался на горьком смешке, и Анна почувствовала, как внутри что‑то сжалось.

— А хотите знать, что вижу я? — она шагнула к нему, взяла его руку — холодную, дрожащую. — Я вижу сильного молодого мужчину. Истинного наследника Повелителя. Я видела его там, в саду, и вижу сейчас.

Одаш рассмеялся — резко, почти зло. Вырвал руку и начал расхаживать по комнате, словно зверь в клетке. Анна молча наблюдала за его метаниями. Она знала: следующий шаг должен сделать он. Если сможет собрать все силы, пересилить тот страх, с которым жил почти всю жизнь, — тогда, возможно, у них всё получится.

Если же нет…

Она сильная. Сможет перенести и этот удар. Ещё одно поражение станет очередной ступенькой в её подъёме.

— Наследник? Ты глупа, если действительно так считаешь, — выплюнул он наконец, остановившись у окна.

— Да, — Анна не стала скрывать разочарования, её голос звучал ровно, почти бесстрастно. — Я, видимо, и вправду глупа, если поверила в вас.

Она посмотрела ему в глаза — и увидела там то, чего боялась больше всего: страх. Чистый, неприкрытый, парализующий.

Не говоря больше ни слова, Анна повернулась и вышла из комнаты, оставив его одного — наедине с его демонами.

Одаш застыл, не отрывая взгляда от двери, за которой только что скрылась Анна. Каждый синяк на её лице будто кровоточил в его душе, раздирая сердце на части. Его душила ярость — но не на неё, не на Магнеша, не на Бильшияр… на себя.

Он — старший сын Повелителя Аркахаллы, владыки величайшего государства на материке. Но в этих стенах его права не стоили и ломаного гроша. Он обладал меньшим весом, чем сын конюха. Чем любой слуга.

«Я вижу истинного наследника Повелителя…»

Ах, Анна… Если бы ты знала, как долго и методично в него вбивали мысль о его ничтожности. «Ошибка», — шептали ему с детства. «Бесправное существо», — подтверждали взгляды придворных. «Ничем не лучше раба», — твердили поступки отца.

«Я, видимо, и вправду глупа, если поверила в вас…»

Эти слова эхом отдавались в голове, царапая изнутри. Он вновь и вновь видел её взгляд — полный разочарования, горечи, утраты веры. И от этого становилось ещё больнее.

Медленно повернув голову, Одаш встретился взглядом с собственным отражением в зеркале — массивном, в толстой позолоченной оправе. Что он увидел?

Не наследника. Не сына Повелителя.

Жалкое, дрожащее существо, чья тень казалась сильнее, чем он сам.

Но вдруг что‑то переломилось внутри.

Тишина в комнате сгустилась до звона в ушах — и в этом звоне родился новый голос. Его собственный.

— Да, Анна, ты права, — прошептал он. — И я сделаю всё, чтобы ты снова поверила в меня. Трусливого, бессловесного Одаша больше не будет.

Два шага — резкие, как удар сердца.

Кулак взлетел — и с грохотом врезался в зеркальную гладь.

Осколки брызнули во все стороны, сверкнув на миг, словно ледяные слёзы. В этом звоне, в этом разрушении он почувствовал странное освобождение.

Зеркало лгало.

А он — больше не позволит себе быть тем, кого оно показывало.

***

Спустя полтора часа в комнату Анны ворвалась Нина — вся в нетерпении, с горящими от любопытства глазами. Анна к тому времени уже успела побывать в купальне и теперь сидела перед зеркалом, медленно, размеренно проводя щёткой по волосам. Это простое, почти ритуальное действие всегда успокаивало её, дарило хрупкое ощущение порядка в мире, где всё вокруг казалось хаотичным и жестоким.

Взгляд невольно упал на отражение. И сердце сжалось.

Разбитое лицо. Синяки на скулах — тёмные, зловещие, пульсирующие тупой болью при каждом движении губ. Следы чужих пальцев на руках — такие же болезненные, такие же унизительные. Анна не смогла сдержать гримасы — короткая вспышка боли исказила черты, и в глазах на миг вспыхнули непролитые слёзы.

Она отложила щётку. Руки — тонкие, бледные — показались ей вдруг чужими, изуродованными. Она рассматривала их, словно пыталась запомнить каждую ссадину, каждый след унижения.

Именно в этот миг в комнату влетела Нина.

— Теперь я хочу услышать всё — и в мельчайших подробностях! — с порога заявила она, стремительно приближаясь.

Её взгляд тут же впился в лицо Анны, и в нём мгновенно вспыхнула ярость.

— Вот ведь змея… Эта Бильшияр совсем озверела! Но ничего, когда‑нибудь она за всё поплатится.

Нина обняла Анну за плечи, притянула к себе. И тогда слёзы, долго сдерживаемые, наконец прорвались — тихо, без всхлипов, просто катясь по щекам, оставляя влажные дорожки.

Стараясь держаться, Анна начала рассказывать — про вызов к старшей наложнице, про боль, про унижение, про разговор с Одашем. Слова лились неровно, то застревая в горле, то вырываясь потоком, словно прорвавшая плотину вода.

— Видимо, ты была права. Зря я понадеялась на него, — выдохнула она наконец, завершив рассказ.

К этому моменту они уже переместились на софу. Анна прижалась к подруге, положила голову на её плечо. Нина успокаивающе гладила её по плечам, по спине — мягко, бережно, как гладят испуганного ребёнка.

— А вот я теперь так не думаю, — вдруг произнесла Нина.

Анна повернула голову, вопросительно взглянув на подругу.

— В саду я увидела настоящего мужчину рода Баладжар. Пусть сейчас он ещё слаб, но в нём точно течёт кровь его отца. И даже всеми любимый Магнеш уступает ему в этом. Но самое главное знаешь что? Изменить его способна только ты.

— Нет, Нина, ты не слышала, что он говорил… и как, — Анна отстранилась, в её голосе звучала горечь. — Он сам не верит в себя.