— Уведите её, — бросила Бильшияр, поворачиваясь спиной, словно Анна уже перестала существовать.

Под руки слуги вывели Анну из покоев старшей наложницы. На прощание кто‑то прошипел ей в ухо — тихо, но с ледяной угрозой:

— Если хоть кому‑то расскажешь… тебе не поздоровится.

Она не ответила. Лишь молча кивнула, будто соглашаясь, но в душе уже знала: это не конец.

Прислонившись спиной к прохладной стене, Анна опустила взгляд на свои руки. На запястьях, там, где её сжимали чужие пальцы, алели следы — ещё не синяки, но уже предвестники боли, которая завтра расцветёт тёмными пятнами. Живот ныл, щёки пылали, разбитая губа саднила при каждом движении губ.

Одинокая слеза скатилась по щеке. Анна резко смахнула её — резко, почти зло. Нельзя плакать. Нельзя показывать слабость.

Чтобы хоть немного перевести дух, она повернулась к стене, прижалась к ней лбом. Камень был холодным, успокаивающим. Он не спрашивал, не осуждал, не угрожал.

— Я — Трианна Ирильская, дочь великого короля, — прошептала она одними губами, словно заклинание. — Я всё выдержу.

— Анна? С тобой всё в порядке? — внезапно раздался за спиной голос Магнеша.

Она не обернулась. Не ответила. Только плечи чуть дрогнули — едва заметно, но он это заметил.

Шаги — тихие, осторожные. Шуршание ткани. Он подошёл ближе. Тёплая рука легла на её плечо — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого внутри что‑то треснуло.

— Я рад снова тебя увидеть, — сказал он, и в голосе его звучало неподдельное облегчение. — Как ты? Я уезжал на некоторое время и…

Он осёкся на полуслове, когда Анна наконец повернулась к нему.

— Кто это сделал?! — вырвалось у него, и в глазах вспыхнул огонь — не гнев, а боль, острая, как лезвие.

Анна молчала. Но из уголка глаза снова побежала слеза — одна, вторая… Она не пыталась их скрыть.

Лицо Магнеша исказилось настоящей мукой, будто это его били, будто это на его теле расцветали синяки.

— Тебе очень больно? Нужно скорее отвести тебя к лекарю! — он не ждал ответа. Просто подхватил её на руки — бережно, но решительно — и устремился вперёд по извилистым коридорам.

Люди расступались перед ними — кто‑то с любопытством, кто‑то с сочувствием, кто‑то равнодушно. Но Анну это не волновало. Она прижалась лицом к его груди, спрятала слёзы в складках его одежды. Наконец-то можно не держать лицо. Наконец-то можно просто быть слабой.

Вскоре они вышли на улицу. Свежий воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения — только новое ощущение уязвимости.

— Анна! — громкий голос справа заставил её обернуться.

Одаш бежал к ним — стремительно, с горящими глазами, с кулаками, которые то сжимались, то разжимались в бессильной ярости. Анна впервые видела его таким. Где тот застенчивый, тихий мужчина, который клал голову ей на колени и слушал её песни? Сейчас перед ней стоял воин — разъярённый, готовый к бою.

Его взгляд метнулся к её лицу — к распухшей губе, к покрасневшим щекам, к следам пальцев на шее.

— Что ты с ней сделал?! — зарычал он, глядя на брата, и в этом голосе не было ни тени сомнения: виновен.

Анне показалось, будто Одаш сейчас бросится на Магнеша — стремительно, как разъярённый зверь. В его глазах пылала такая ярость, что воздух вокруг словно накалился. Лишь хрупкая фигура Анны, всё ещё покоившаяся на руках Магнеша, удерживала его от необдуманного поступка.

Краем глаза она заметила Нину — та вышла на улицу и замерла, переводя изумлённый взгляд с одного мужчины на другого. Но почти тут же её лицо расслабилось, а в глазах вспыхнул лукавый огонёк — она едва заметно подмигнула Анне, словно говоря: «Используй это».

И тогда Анна поняла: в этой хаосе, в этом столкновении двух сильных мужчин она может обрести неожиданную силу.

— Господин мой, — тихо, но твёрдо произнесла она, протягивая руку к Одашу.

Магнеш метнул в неё неодобрительный взгляд — в нём читалось недоумение, почти обида. Но всё же он разжал руки. В тот же миг Анна оказалась в крепких объятиях Одаша.

Он быстро окинул её взглядом — изувеченное лицо, наливающиеся синяки на руках — и на мгновение прижал её к груди, нежно, почти отчаянно. Лёгкий поцелуй в лоб, и он передал её в руки подоспевшей Ферухе.

А затем случилось то, чего никто не ожидал.

Одаш резко шагнул к Магнешу — и ударил. Удар был такой силы, что младшего мензина отбросило на несколько шагов назад. Кто‑то из девушек вскрикнул. Где‑то зазвучал возмущённый голос семмы Соен, раздался громкий окрик главного евнуха.

— Господин мой, нет! — воскликнула Анна, бросаясь вперёд.

Магнеш вытер рукавом кровь, выступившую из разбитой губы. Его взгляд, тяжёлый и хмурый, встретился со взглядом брата. Одаш уже занёс руку для нового удара, но Анна обхватила его со спины за талию, прижалась к нему всем телом.

Он замер. Тяжело дыша, медленно опустил руку.

Вокруг царило напряжённое молчание. Люди перешёптывались, бросая на них осторожные взгляды. Два брата стояли друг напротив друга — глаза в глаза, полные невысказанной боли и гнева. Воздух между ними был густым, как смола, — его, казалось, можно было резать ножом.

Из гарема вышла семма Соен. Увидев застывших мензинов, она на миг растерялась, не зная, как поступить.

— Я увидел её такой, поспешил отнести к лекарю! — голос Магнеша сорвался на крик. — Да вот только ты решил поиграть в героя!

Одаш на мгновение замер, словно слова брата ударили его не слабее кулака. В его взгляде промелькнуло смущение, растерянность. Он выдохнул, опустил глаза.

Магнеш взъерошил волосы, оглядел толпу зевак, которые всё ещё не решались уйти.

— А вы чего здесь стоите? Расходитесь! — рявкнул он.

Люди тут же, опустив головы, поспешили прочь. Лишь Нина осталась — она приблизилась к Анне, а следом подошла и семма Соен, которой уже успели шепнуть о случившемся.

Одаш медленно обернулся к Анне. В его глазах больше не было ярости — только тревога, боль и невысказанный вопрос: «Что теперь?»

— Скажи, кто это сделал? — тихо, почти благоговейно, спросил Одаш, осторожно касаясь её щеки, где алели следы пощёчин.

Анна метнула виноватый взгляд на Магнеша — взгляд, полный невысказанной боли и смутной вины, — а потом медленно опустила голову, словно тяжесть этого дня наконец придавила её к земле.

Но Нина молчать не стала.

— Анну вызвала к себе старшая наложница, — произнесла она твёрдо, глядя прямо в глаза мужчинам. В её голосе не было ни тени сомнения, ни капли страха.

Одаш снова прижал Анну к себе — крепко, будто пытаясь заслонить её от всего мира, от всех бед, что уже обрушились и ещё могли обрушиться.

Магнеш смотрел на них, нахмурив брови. В его взгляде читалась растерянность, неверие.

— Нет, она не могла… — неуверенно пробормотал он. — Анна, скажи, что это не так?

Девушка вновь промолчала. Тишина, тяжёлая и густая, повисла между ними, словно занавес, отделяющий прошлое от будущего.

Магнеш сделал шаг вперёд — порывисто, с намерением что‑то сказать, сделать, — но Одаш резко поднял руку, останавливая его.

— Не подходи, — предупредил он холодно, и в этом голосе не осталось ни следа прежней мягкости.

Магнеш замер. Он смотрел на Анну — на то, как она спрятала лицо на груди Одаша, как её плечи слегка вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Ему больше ничего и не нужно было. Всё стало ясно без слов.

Развернувшись, он ушёл — быстро, почти бегом, словно боялся, что ещё одно мгновение рядом с ними разорвёт ему сердце.

А Одаш подхватил Анну на руки и понёс в свои покои, бросив через плечо семме Соен:

— Немедленно позовите лекаря.

***

Когда хмурый старик‑лекарь наконец покинул покои, Одаш сам взялся обрабатывать раны Анны. Ферухе тактично удалилась, Нина упорхнула ещё до прихода лекаря — и теперь они остались одни, в полумраке комнаты, где каждый звук отзывался эхом невысказанных слов.

Одаш осторожно нанес дурно пахнущую мазь на разбитую губу девушки. Запах был резким, почти тошнотворным, а прикосновение — холодным и липким. Ранка защипала, Анна дёрнулась, зашипев от боли.