— Садись рядом с нами и отведай сладких фруктов, дитя моё, — с тёплой улыбкой произнесла Садише, указывая на место подле Нины.

Анна благодарно склонила голову и опустилась на подушки. Махирад наблюдала за обеими девушками, и в её сознании уже зрел план: пинайт Одаша нужно провести как можно скорее.

Но могла ли она предположить, что мысли её текут в том же направлении, что и у старшей наложницы? Что обе они, каждая по‑своему, уже видят Анну в роли той, кто изменит судьбу наследника?

***

На следующий день махирад Садише восседала за утренней трапезой рядом с сыном — Повелителем Джихиньяром. По правую руку от него — она, мать, чья власть держалась на мудрости и незыблемых традициях. По левую — Бильшияр, старшая наложница, чьё влияние зиждилось на страсти и хитрости.

Воздух между ними был наэлектризован, словно перед грозой. Обе женщины, каждая по‑своему властная и гордая, то и дело бросали друг на друга взгляды — острые, как лезвия. В этих взглядах не было ни тепла, ни снисхождения — лишь холодная, упрямая ненависть.

Разговор не клеился. Что могли сказать друг другу две женщины, делившие сердце одного мужчины? Казалось, между ними не осталось ни единой темы, способной объединить их. По крайней мере, так думали обе.

Джихиньяр, наблюдая за этой молчаливой схваткой, лишь устало вздыхал. В глубине души он мечтал о мире между ними, о том дне, когда они наконец найдут общий язык. Но пока что вражда лишь крепла, а он… он продолжал любить их обеих — вопреки всему.

— Мой Повелитель, вы уже сообщили матери о своём решении? — голос Бильшияр прорезал тишину, сладкий, как мёд, но ядовитый, как змеиный укус.

Махирад даже бровью не повела. С невозмутимостью, достойной императрицы, она изящно поднесла к губам кусочек курятины, неспешно прожевала, будто не слышавшей провокации.

— Душа моя, поделись новостями сама, — произнёс Джихиньяр устало, словно человек, который уже знает, что грядет буря, но не в силах её остановить.

— Как прикажете, мой господин, — Бильшияр склонила голову в покорном жесте, но глаза её сверкнули триумфом. — Мензин Магнеш достиг своей восемнадцатой весны. Мой господин решил, что наш сын достоин первой женщины.

В тот же миг раздался резкий звон — махирад с силой опустила вилку и нож на тарелку. Звук эхом отразился от стен, заставляя всех вздрогнуть.

Её взгляд, тяжёлый и пронзительный, устремился к сыну. Она словно не замечала победного блеска в глазах Бильшияр — для неё сейчас существовал лишь Джихиньяр.

— Младший сын не может пройти пинайт раньше старшего, — её голос звенел, как натянутая струна. — Это жестокое нарушение всех правил и устоев нашего народа. Мало того, что пинайт старшего мензина так долго не проводился, так вы хотите ещё опозорить его, пропустив вперёд своего младшего сына? Джихиньяр, подумай наконец о своём старшем ребёнке. О своём наследнике!

— Матушка… — попытался возразить Джихиньяр, но она не дала ему и слова сказать.

— Нет, Джихиньяр! Если тебе наплевать на все наши традиции, то я не позволю их нарушать в угоду твоей прихоти. Одаш — твой истинный наследник.

— Вы забываетесь, махирад! — голос Повелителя взлетел, наполняясь гневом. — Я — Повелитель. Моё слово — закон. Магнеш будет моим наследником!

Тишина, последовавшая за его словами, была гуще ночи. В ней тонули звуки, мысли, даже дыхание. Лишь глаза трёх людей — матери, наложницы и Повелителя — продолжали молчаливую битву, в которой не могло быть победителей.

Садише медленно поднялась со своего места. В её движениях не было ни тени колебания — лишь холодная, отточенная годами властность. Она смотрела на сына сверху вниз, и в её взгляде не пряталось ни капли снисхождения. Негодование пылало в каждом черточке её лица, словно высеченного из камня.

Бильшияр невольно вжалась в спинку стула. Она старалась стать незаметной, раствориться в тени, лишь бы не попасть под удар этой бури. Но её глаза, полные злобы и бессилия, всё же метнулись к Повелителю — в надежде, что он остановит эту женщину.

— Только через мой труп сын альгерской девки станет править этой страной, — произнесла Садише чётко, чеканя каждое слово. Голос её звучал как лезвие, рассекающее воздух.

— Не смей! — рявкнул Джихиньяр, вскакивая на ноги. Его лицо побагровело от гнева, а глаза вспыхнули яростью. Он уставился на мать, словно пытаясь испепелить её взглядом.

— Да, сын мой, ты прав. Ты здесь Повелитель, — голос махирад остался ледяным, но в нём звенела сталь. — Но не стоит забывать, что всего этого ты достиг только благодаря мне. И пока лишь моё слово сдерживает старую знать от восстания.

Она говорила медленно, наблюдая за тем, как сын сжимает зубы. Каждое её слово било точно в цель, и он не находил, чем ответить.

— Им нужен истинный наследник рода Баладжар. И это — Одаш. Твой старший сын. Сын от законной супруги из знатного рода, — закончила она, и в её тоне прозвучала окончательность приговора.

Джихиньяр сжал кулаки так, что костяшки побелели. Бильшияр, нахмурившись, следила за ним, ожидая, когда он наконец осадит эту старуху. Но Повелитель молчал. Затем, словно утратив силы, опустился обратно на своё место.

Фаворитка задохнулась от возмущения. Её пальцы впились в подлокотники, но под победным взглядом махирад она осталась сидеть — скованная, бессильная.

Садише вновь обратила взор к сыну.

— Пинайт будет. Но пройдёт его Одаш, — её слова прозвучали как удар молота по наковальне — громко, отчётливо, необратимо.

Затем она повернулась к Бильшияр:

— А если уважаемой наложнице так хочется заняться сватовством, пусть вспомнит, что у неё тоже есть дочь, достигшая брачного возраста. А тебе, сын мой, так нужен союз с родом Гарбар.

— Моя дочь не станет женой этому престарелому извращенцу! — Бильшияр вскочила на ноги, её голос дрожал от ярости и унижения.

Светлейшая Садише лишь усмехнулась — холодно, почти презрительно.

— Хватит! — вдруг резко произнёс Джихиньяр.

Его голос, подобно раскату грома, разорвал напряжённую тишину. Все замерли. Даже махирад на мгновение задержала взгляд на сыне, словно оценивая, насколько глубоко проникли в него её слова.

— Господин мой! — голос Бильшияр взлетел, звеня от негодования, но тут же оборвался под тяжёлым, хмурым взглядом Джихиньяра. Она сглотнула, сжав губы в тонкую линию, и умолкла, словно птица, которой резко подрезали крылья.

— Что же, дети мои, я вас покину. Нужно как можно скорее начать приготовления к празднику, — произнесла Садише с холодной грацией. Её слова звучали не как прощание, а как окончательный вердикт.

Она склонила голову перед Повелителем — едва заметный, но исполненный достоинства жест — и плавно направилась к выходу. Шёпот шёлковых одежд растворился в тишине, оставив после себя лишь напряжение, густое, как туман.

Бильшияр проводила махирад взглядом, полным яда. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а в глазах вспыхнули искры бессильной ярости. Затем она вновь обратила взор на Повелителя — взгляд её был острым, почти обвинительным.

— Господин мой, неужели ты допустишь такое? — в её голосе снова зазвучали звенящие ноты возмущения. — Она унизила нас перед всем двором! Ты позволишь ей решать судьбу нашего сына?

Джихиньяр тяжело вздохнул. Он откинулся на спинку кресла, и в его позе читалась не столько власть, сколько усталость — тяжёлая, всепоглощающая.

— А что мне остаётся делать? — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась горечь. — Она совершенно права. Половина моего совета всё ещё верна ей. Одно её слово — и начнётся восстание. Они будут настаивать на том, чтобы Одаш остался моим истинным наследником. Закон здесь на его стороне.

Бильшияр молчала. В её глазах плескалась буря — смесь гнева, обиды и упрямой решимости. Она медленно поднялась, её фигура в роскошном платье казалась высеченной из чёрного мрамора.

— Это мы ещё посмотрим, — прошептала она, и в этих словах не было ни тени смирения. Лишь холодная, затаённая угроза.