Заметив, что Анна словно витает в облаках, Нина с деланной заботливостью протянула ей чашу с густым, как кровь, сладким вином.

— На, выпей. Сразу легче станет.

Анна благодарно кивнула, сделала неторопливый глоток, затем откинула голову на резную спинку дивана, закрыв глаза. В комнате повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием свечи.

— Всё пошло немного не по плану, — наконец произнесла она, и голос её звучал приглушённо, будто доносился издалека.

— Неужели он тебя не увидел?! — Нина подскочила на месте, и в её глазах вспыхнул почти детский азарт. — Ты не представляешь, чего мне стоило убрать оттуда охрану! Я чуть не спалилась перед главным евнухом!

Анна приоткрыла глаза, слегка улыбнулась — невесело, с оттенком иронии.

— Увидел. И не только он. Вместе с ним был младший мензин, Магнеш. А потом явился старший евнух и с позором прогнал их обоих.

Нина замерла. Секунду она молча смотрела на подругу, словно пытаясь осмыслить услышанное. А затем — неожиданно для Анны — разразилась громким, искренним смехом. Он звенел в воздухе, как хрустальный колокольчик, а на глазах выступили слёзы.

— Но главное — цель достигнута! — отсмеявшись, она вытерла уголки глаз и взглянула на Анну с торжествующей улыбкой. — Вот увидишь, скоро мензин Одаш будет полностью в твоей власти. М‑да… представляю лицо старого ворчуна, когда он узнает!

Она снова рассмеялась, а Анна лишь молча сделала ещё один глоток вина. В её взгляде читалась смесь тревоги и сомнения, но Нина, казалось, не замечала этого. Она уже мысленно рисовала картины грядущих побед, не подозревая, что игра, которую они затеяли, может обернуться совсем не так, как им обеим хотелось бы.

***

— …Это просто возмутительно! Наплевав на все законы и устои, они занимались таким делом! — голос старшего евнуха Табиха Алага гремел в покоях махирад, словно удар бича. Он стоял, выпрямившись во весь рост, лицо пылало праведным гневом, а руки непроизвольно сжимались в кулаки.

Садише полулежала на мягкой софе, окутанная шёлковыми покровами. Одна из её любимых наложниц — Нина — склонилась над ней, и её тонкие, ловкие пальцы порхали над плечами госпожи, разминая напряжённые мышцы с почти гипнотической грацией. Движения её были плавными, точными, будто танец, ведомый лишь ей одной.

— Я услышала тебя, Табих. Не волнуйся, они оба будут наказаны мною лично, — произнесла махирад спокойно, почти лениво, когда поток возмущённых слов евнуха наконец иссяк. Её голос звучал ровно, но в нём таилась сталь — та самая, что годами удерживала её на вершине дворцовой иерархии.

Табих Алаг склонился в глубоком поклоне, не осмеливаясь повернуться к госпоже спиной — жест высшего почтения. Затем он покинул покои, и тяжёлые двери бесшумно сомкнулись за ним, отрезая эхо его негодования.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием Садише и лёгким шорохом шёлковых одежд.

— Что ты об этом думаешь? — наконец обронила махирад, не открывая глаз.

Нина едва заметно усмехнулась, её пальцы на мгновение замерли, а затем вновь продолжили свой плавный танец.

— Думаю, что главный евнух уже очень долго занимает свой пост и, должно быть, забыл, каково это — быть мужчиной, — её голос звучал мягко, но в нём сквозила ирония.

Садише приоткрыла один глаз и улыбнулась — едва уловимо, но достаточно, чтобы Нина поняла: её слова попали в цель.

— Мензин Одаш и мензин Магнеш — молодые мужчины, входящие в полную силу. Ничего удивительного, что они захотели ублажить свой взор женским телом, — продолжила Нина, и её пальцы скользнули ниже, к основанию шеи Садише.

— Но ведь они действительно нарушили правила, — возразила махирад, однако в её тоне уже не было прежней твёрдости. Она словно сама спорила с собой, пытаясь удержать фасад непреклонной власти.

Затем, будто сдавшись, добавила:

— Ну, впрочем, ты права. Мензину Одашу давно пора принимать в своём ложе наложницу. О Магнеше пусть беспокоится мать, а вот Одаш… Нужно как можно скорее провести его пинайт.

— Вы совершенно правы, махирад, — Нина улыбнулась шире, её глаза блеснули удовлетворением.

— Нужно выбрать красивую девушку из новеньких, — продолжала рассуждать Садише, даже не подозревая, что её мысли умело направляют в нужное русло.

— Несомненно, она будет самой красивой, — согласилась Нина, склоняясь ниже. Её голос опустился до шёпота, едва различимого, но оттого ещё более проникновенного. — Но мензин Одаш — наследник самого Повелителя. Он достоин самого лучшего. А что значит красота без ума? В первую очередь девушка должна стать для своего господина верным другом. Разве смогли бы мужчины завоевывать мир, если бы рядом не было женщин?

Махирад задумалась. Её взгляд скользнул к окну, где за резными ставнями мерцали звёзды — молчаливые свидетели дворцовых интриг. Нина вернулась к своему занятию, её руки вновь запорхали над плечами госпожи, но на губах играла довольная улыбка. Она знала: её слова упали в благодатную почву. Скоро они принесут плоды.

— Несомненно, ты права, моя дорогая. Да вот где же найти такую девицу? Чтобы красива, умна и верна? — в голосе Садише прозвучала лёгкая растерянность, но и явный интерес.

— Я могу подсказать, махирад… — тихо, почти нежно произнесла Нина, и в её глазах вспыхнул огонёк триумфа.

***

— Подойди ближе, дитя, — голос махирад Садише, мягкий и властный одновременно, пролился в тишине покоев, словно струя благовонного масла.

Она слегка приподняла руку, изящным движением поманив Анну. Девушка замерла у края роскошного дивана, на котором восседала мать Повелителя, — величественная, словно изваяние из чёрного мрамора, окутанное шёлковыми тканями. Следуя незыблемым правилам дворцового этикета, Анна склонилась в почтительном поклоне, опустив глаза до пола.

Нина, расположившаяся рядом на мягких пуховых подушках, наблюдала за происходящим с едва уловимой улыбкой — улыбкой человека, который знает больше, чем показывает.

— Подними голову, не бойся, — в голосе Садише прозвучала тёплая, почти материнская нотка.

Анна подчинилась, но взгляд её так и остался прикованным к узорчатому ковру под ногами.

— Да, Нина, ты оказалась права, — произнесла махирад на древнем кархитинском наречии — языке, который она хранила для сокровенных бесед со своими приближёнными. — Девушка действительно на диво хороша собой. Но настолько ли она умна?

— О, госпожа, можете в этом не сомневаться, — ответила Нина, также переходя на кархитинский. — Вы можете проверить это, задав ей любой вопрос. — Она выдержала паузу, а затем, с едва заметной коварной улыбкой, добавила: — К тому же, она нас прекрасно понимает. Не так ли, Анна?

— Да, госпожа, — тихо, но твёрдо ответила девушка, впервые подняв глаза на махирад.

В глазах Садише вспыхнул искренний интерес. Кархитинский язык — родной для её матери — был частью её души. Она владела им в совершенстве: говорила, писала, читала. Но язык этот, сложный, изобилующий гортанными звуками и тонкими смысловыми оттенками, давно уступил место более простому наречию. Теперь лишь единицы могли свободно изъясняться на нём.

— Это единственный язык, который ты знаешь? — спросила махирад, слегка наклонив голову.

— Нет, махирад Садише. Я свободно говорю на нескольких языках, — ответила Анна, не дрогнув под испытующим взглядом.

— Какие науки ты ещё изучаешь? — продолжила Садише, и в её тоне прозвучало неподдельное любопытство.

— Я отлично знаю географию, историю, философию. С лёгкостью мне даются точные науки — арифметика, геометрия, физика. Немного разбираюсь в медицине и алхимии, — отвечала Анна спокойно, без тени хвастовства, но с достоинством.

С каждым её словом глаза махирад загорались всё ярче. Она переводила взгляд с Анны на Нину, и в этом взгляде читалось растущее удовлетворение. В уме она уже сложила два и два: именно эту девушку Нина когда‑то попросила в качестве помощницы. Как всегда, наложница сумела разглядеть в ней то, что скрыто от других.