Ещё два часа они провели в седле, пробираясь через столицу. Улицы пестрели красками, дома тянулись к небу, украшенные резными балконами и ажурными решётками. Но Анна не видела этой красоты. Она смотрела лишь на свои руки, лежащие на коленях, — бледные, дрожащие, словно чужие. Шум города — крики торговцев, стук копыт, смех прохожих — эхом отзывался в памяти, возвращая её на невольничий рынок. Там тоже было шумно. Там тоже были люди, но их взгляды резали, как ножи.

Огромный дворец, к которому их привели, не вызвал у Анны ни восхищения, ни трепета. Он стоял перед ней, как золотая клетка — величественная, но мёртвая. Каждый шпиль, каждая арка кричали о роскоши, но в этом великолепии не было жизни. Только холод. Только ожидание.

Девушек сопроводили на внутреннюю территорию и передали лысому мужчине в шароварах и жилетке, обнажавшей дряблые складки кожи. Айшир Семель Хебби коротко переговорил с ним, тот склонил голову, бросил короткий взгляд на невольниц и махнул рукой:

— Следуйте за мной.

Послы и стража исчезли за поворотом, оставив их наедине с этим незнакомым человеком. У дверей длинного, приземистого здания он перекинулся парой слов с другим слугой, после чего девушки продолжили путь — а Чоксо уводили в противоположную сторону.

Их привели в зал, где уже находились пятеро девушек, не старше двадцати пяти. Они стояли у дальней стены, молчаливые, словно статуи. Сопровождающий замер у дверей. Новоприбывшие замерли в нерешительности, не решаясь подойти ближе.

В зал вошла женщина лет сорока. За ней следовали ещё двое. Она остановилась, прищурилась, внимательно изучая каждую из них — взглядом острым, как лезвие. Всё происходящее напомнило Анне последний день в доме Тиэл Вижна, перед тем как их отправили на рынок.

Девушек выстроили в ряд. Раздели. Осмотрели — тщательно, бесцеремонно, проверяя кожу, зубы, суставы. Искали следы болезней, слабости, изъяны. Затем — купание. Вода была тёплой, почти горячей, но не принесла облегчения. После — снова в зал, снова перед той же женщиной.

— Ко мне обращаться «семма Соен», — произнесла она на языке, который Анна с трудом понимала. В её голосе не было ни тепла, ни угрозы — только сухая, выверенная чёткость. — Я — главная семма в гареме Повелителя. Сейчас вы находитесь в закрытой части дворца. С завтрашнего дня начнётся ваше обучение.

Она сделала паузу, позволяя словам осесть в сознании каждой из них.

— Не все из вас станут наложницами. Некоторые будут слугами. Всё зависит от вас — от того, как вы будете стараться, как будете себя вести. Всё ясно?

Нестройный хор приглушённых голосов ответил ей:

— Да, семма Соен.

Женщина хлопнула в ладоши. В зал вошли двое лысых мужчин в таких же шароварах, как и их провожатый.

— Приступайте, — приказала она.

Мужчины кивнули и шагнули вперёд — молча, размеренно, словно механизмы, отлаженные годами привычки. Они снимали ошейники с тех девушек, на ком те ещё оставались. Металл, холодный и грубый, со скрежетом отделялся от кожи.

Анна не сумела сдержать рваного вздоха, когда уже привычная тяжесть наконец исчезла с её шеи. На миг в груди вспыхнула робкая искра облегчения — будто с неё сняли часть бремени, часть клейма. Но радость угасла так же быстро, как появилась.

Вместо уродливого железа на шею ей легла тонкая кожаная полоска — тёмно‑серая, почти изящная. Её можно было принять за украшение, за странный аксессуар, подчёркивающий линию шеи. Анна вынуждена была признать: эти «украшения» выглядели куда благороднее прежних. Но суть не изменилась.

Приглядевшись, она заметила такие же полоски на шеях слуг — мужчин и женщин, снующих по коридорам. Они носили их так привычно, будто это была вторая кожа.

Когда процедура завершилась, семма Соен вновь взяла слово — голос её звучал ровно, без тени эмоций:

— Сейчас вас проведут в жилые комнаты. Там вам дадут еды и выделят место для сна.

Девушки двинулись следом за слугами — нестройной вереницей, с любопытством оглядываясь по сторонам. Высокие своды, мозаичные полы, резные двери — всё кричало о роскоши, но в этом великолепии не было тепла.

— Дворец такой огромный, — восхищённо выдохнула Малей, едва они остались одни.

— Будь честной, он ещё и богат, — улыбнулась вторая, расчёсывая волосы. — Вы видели тех девушек? Они выглядят как настоящие принцессы. Их украшения… одежды…

Анна опустилась на свой матрац, повернувшись спиной к остальным. Она не участвовала в разговорах. Болтовня утомляла её, словно тяжёлый гул в ушах. В отличие от других, она не находила ни капли утешения в их новом положении.

***

Ночь мягко опустилась на дворец, окутав его бархатным полумраком. Звуки постепенно стихали — шаги, шёпоты, звон посуды. Редкие факелы отбрасывали дрожащие тени, превращая коридоры в лабиринт тайн.

Девушки давно спали, измученные впечатлениями дня. Слуги завершали последние дела, готовясь ко сну. Стражи в этой части дворца не появлялись.

Анна заметила балкончик случайно — крошечный, скрытый от посторонних глаз. Когда их вели в комнаты, отсюда со смехом выбежали три служанки, тут же получив строгий окрик от евнуха Ниоба.

Находиться в общей комнате — пусть большой, но набитой десятками девушек — стало для Анны невыносимо. Ей казалось: стоит закрыть глаза — и она вновь окажется в бараке, среди рабов, в духоте и отчаянии. Воздух здесь был слишком густым, слишком чужим.

Она тихо выскользнула из комнаты, огляделась — и направилась к балкончику.

Ночи в Аркахалле были чуть прохладнее дней, но всё равно несли в себе тепло южной земли. Анна опустилась прямо на пол у стены, не боясь холода. Прислонилась затылком к камню, подняла взгляд.

Звёзды мерцали в незнакомом небе — холодные, равнодушные, будто насмехались над её бедой. Ей хотелось плакать, но слёз не осталось. Они высохли, оставив лишь саднящую пустоту.

Воспоминания о семье, о потерянном доме, о смехе брата — всё это пульсировало в груди, как незаживающие раны.

Две небольшие звёздочки на бескрайнем небосклоне вдруг ярко замерцали. Анне показалось, что это его глаза — счастливые, смеющиеся. Она опустила голову, сжимая пальцы в кулаки.

Тишина обступила её, как стена. И в этой тишине она впервые позволила себе задать вопрос, который боялась произнести вслух:

«А что, если я никогда отсюда не выберусь?»

— Ты ведь знаешь, что вам нельзя покидать комнаты без присмотра? — раздался над головой Анны насмешливый женский голос, словно лёгкий звон серебряного колокольчика в ночной тиши.

Анна вздрогнула, стремительно вскочила на ноги. Несмотря на охватившую её апатию, мысль о наказании в первый же день заставила сердце сжаться.

Перед ней стояла девушка — юная, поразительно красивая. В призрачном свете звёзд её облик казался почти неземным. На первый взгляд ей можно было дать лет двадцать. Длинные волосы, блестящие даже в этом тусклом сиянии, ниспадали на тонкие плечи. В темноте трудно было разобрать их цвет, но явно — тёмные, глубокие, как ночное небо.

Черты лица были безупречно ровными, словно вылепленными искусным мастером. Глаза мерцали загадочно — точно две звезды, упавшие с небес. Полные губы дрожали в полуулыбке, будто она знала какую‑то тайную шутку.

На девушке была лишь тонкая светлая ночная сорочка и лёгкий пеньюар, похожий на паутинку, едва прикрывающий плечи.

— Прошу прощения. Я сейчас же вернусь в комнату, — быстро пролепетала Анна, чувствуя, как пересохло в горле.

Она говорила с сильным акцентом, на том самом языке, который выучила за время пребывания в рабстве у Тиэл Вижна. К счастью, незнакомка поняла её и ответила на том же наречии — не на аркахаллонском, который Анне ещё предстояло освоить.

— Не спеши. Мне ты не мешаешь, другим я не скажу. Сиди.

— Я думаю, что мне лучше уйти…

— Да брось, составь мне компанию. Мне что‑то не спится, — девушка легко прошла к бортику балкона, обернулась к Анне и бесстрашно присела на самый край, словно не боясь сорваться в бездну ночи. — Ты новенькая? Сегодня прибыла?