Никакая застопорившая не в том месте машина времени, объяснительно мелькавшая все это время на задворках Жениного сознания, в этом уже не занимательном приключении участия не принимала. Произошло нечто гораздо более трудно объяснимое, но принявшее все черты и формы непреложного факта: четырнадцатилетняя девочка, проснувшаяся в тихой комнатке в первый день осенних каникул, не только знала наперед, но и помнила всю свою будущую жизнь по сорок лет и восемь месяцев включительно… Со всего размаху Женя ударилась головой о странно крепкое, даже не треснувшее после этого зеркало. Боли не было. «Я что, умерла?!!» — без звука возопила она, боясь услышать собственный голос. Но полновесная, наливающаяся прямо на глазах шишка немедленно убедила ее в обратном, да и боль появилась — правда, с некоторым запозданием, невнятная, но вполне ощутимая и покойницам никак не свойственная. «Спокойно, спокойно, спокойно», — шепотом просвистела Женя, вознамерившись сжать отяжелевшие виски пальцами — но вдруг замерла, наконец, разглядев свои приближающиеся к лицу руки. Вовсе не были это женские ухоженные руки — а куриные лапки школьницы с до мяса обстриженными ноготками, заросшими лунками, недосмытыми пятнышками чернил, покрытые мелкой красноватой сыпью… Почему-то это потрясло Женю больше всего предыдущего. С минуту она тупо пялилась на две свои растопыренные ладошки и глубоко дышала, словно борясь с подступающей рвотой, но потом изнутри прорвалось — не рвота, а тихий, но идущий по нарастающей рев: «Выпустите меня… Выпустите меня отсюда! Выпустите же меня отсюда, придурки!!!».
Дверь в комнату без стука отворилась, и в нее просунулась белобрысая мальчишеская голова.
— Ты чего орешь? Сдурела? — деловито осведомился хилый паренек лет десяти. — Тебя заперли, что ли? Откуда выпустить-то?
Женя уставилась на него, как на привидение, но опознала быстро, потому что последний раз видела брата Эдьку почти таким же, не встретив после выдворения из родного дома больше ни разу и наглухо позабыв.
— Уйди, уйди… — замахала она руками, не надеясь на непослушный язык.
— Вот дура, — констатировал он и исчез.
Жене показалось, что голова у нее сейчас лопнет: не то слишком много в нее сегодня пришлось запихнуть, не то сама по себе была она у Жени не слишком вместительная. «Надо лечь, — билось в ней только одна спасительная идея. — Надо лечь и подумать…». До узкой кроватки удалось добраться без происшествий — разве что, случайно глянув вниз, Женя обнаружила еще и длинный волан на подоле батистовой ночной рубашки (школьное рукоделье), а из-под волана — босые худые ступни, маленькие и без педикюра. Тоже оказалось ужасное зрелище.
Она легла навзничь и закрыла глаза локтем, загораживаясь от навязчивого мира, — сработал инстинкт общей спальни пионерского лагеря. «Спокойно, — повторила про себя, стараясь выровнять дыхание. — Спокойно. Я не умерла, и это главное. Теперь надо решить — кто же я? Четырнадцатилетняя восьмиклассница или взрослая женщина… с не очень, прямо скажем, удачной жизнью. Похоже, что и то, и другое. Ведь не приснилась же мне вся моя жизнь с такими подробностями… Да! Самое главное! Советской власти скоро конец! Вот обрадуется наш партиец Вадим Федорович! Не могло же это все мне привидеться… А вдруг я засну вот сейчас и опять проснусь — там, и все будет, как раньше… Нет, не очень хочется, как раньше, — Игнат ведь меня, похоже, бросил. Дан вообще жизнь у меня там самая дрянская, никаких перспектив… А так глядишь — и сначала начать… А вдруг? С ума можно свихнуться…». Сердце снова ускорило свой поредевший было стук — будто именно там, а не в растерянной голове, зрело судьбоносное решение, — и оно разом выплеснулось в сознание: «Мама теперь не умрет! Я не позволю ей умереть! Она останется жива, и вся жизнь пойдет иначе! Она не даст мне пропасть — пусть только этот гад попробует меня тронуть! Уж не знаю, что это такое со мной случилось — но превратить меня в бездомную неудачницу никто не сумеет…».
Через полчаса Женя уже сидела на своей кровати, твердо глядя прямо перед собой и соображая вполне сносно. Что произошло, ей все равно не догадаться: то ли действительно приснился странный сон о будущем, то ли некая высшая сила с неизвестной, но, кажется, благой целью сделала ее снова девчонкой-подростком. Во всяком случае, ей дан великолепный шанс прожить почти две трети жизни набело, уверенно перечеркнув все ошибки в неожиданно выданном для исправления черновике. Что она, в сущности, потеряла? Сомнительную и печальную жизнь потасканной полубомжихи с относительной сытостью, возможной лишь пока не иссякнут силы тянуть трудовую лямку? А в перспективе — захолустный дом престарелых и смерть от пролежней на сгнившем от давней своей и чужой мочи матрасе? Горькая потеря, нечего сказать. В четырнадцатилетнем возрасте какие недостатки? Только один: необходимость находиться в зависимости от взрослых еще минимум четыре года. Четыре года?! Да это же — тьфу, пролетят, как четыре дня, — теперь-то она это куда как хорошо знает! Зато за это время она выйдет на совершенно другие рубежи — на те, о которых и мечтать всегда было заказано. Например, золотая медаль в школе ей обеспечена, потому что среднее образование она уже получила — там, в той жизни. После этого в любой институт можно поступать с одним экзаменом… В институт? Нет, теперь она закончит Университет, и учиться будет старательно, потому что парни, танцы и посиделки для нее ничего в этой жизни не значат. Какие парни? У нее есть Игнат, который теперь-то ее не бросит, потому что она станет ему равной, — а может, еще и переплюнет… Надо его немедленно разыскать, ему сейчас примерно двадцать четыре-двадцать пять лет, и он молодой учитель в одной из петербургских… Батюшки — ленинградских! Ленинград ведь еще за окном, а до Петербурга жить и жить… За окном? Женя подскочила и кинулась к окну. Утро уже вполне оформилось, и с высоты восьмого этажа панельной девятиэтажки Веселый Поселок предстал во всей своей неприглядности. Совершенно одинаковые серо-белые ящики домов хмурым каре окружали низкую стеклянную постройку, венчаемую грязно-зеленой буквой «У». Да, да, все правильно! Это тот самый, один из первых в городе, универсам, прямо напротив которого им выпало несказанное счастье жить после того, как переехали в новый перспективный район с Выборгской стороны, где мама в свое время унаследовала чуть более просторную, но катастрофическими темпами ветшавшую квартиру. Женя еще помнила времена, когда универсам только строился, как и метро «Проспект Большевиков», а улицы в демисезонье утопали в жидкой грязи настолько, что некоторые совсем уж сумасшедшие модницы до единственного автобуса, идущего «в город», добирались в резиновых сапогах, таща модельные в полиэтиленовом пакете и переобуваясь на одним им ведомым перевалочных пунктах. К середине восьмидесятых грязи немного поубавилось, а продуктов в универсаме прибыло, к несказанной радости Жениной мамы, избавленной от ежевечерней повинности по добыче неуловимого съестного. Странно было вместо буйства рекламы видеть редкие скромные вывески чисто информативного характера: вечером эти непритязательные буквы ненадолго зажгутся голубым, зеленым и изредка красным неоном, сообщая гражданам, где можно поставить набойки, положить рублевый излишек на книжку, а также книжку — купить: развлекательное чтение о решениях очередного Пленума ЦК, многотомный производственный роман для души или пособие по эксплуатации автомобиля «Москвич-412» ради самообразования.
У Жени ненадолго захватило дух: да это же лучше всякой машины времени! Прямо сейчас — туда, своими глазами увидеть еще непоколебимый на вид мир, в прах рассыпавшийся при ней, разрушенный в очередной раз «до основанья», но так и оставшийся лежать беспомощной кучей, которую лишь начали разгребать, чтобы построить неведомо какой — новый, ожидающий своего собственного разрушителя.
На сборы ушло непредвиденно много времени. За пределами собственной комнаты, из памяти сердца никогда по-настоящему не уходившей и оттого принявшей блудную дочь с само собой разумеющимся радушием, каждый шаг означал вздрог от очередной вспыхивающей, как светляк в темном саду, подробности. Высокое овальное зеркало в коридоре, вдруг отразившее не только настороженное лицо, но и всю тщедушную, странно низенькую фигурку… Самая простая в мире вещь — сиреневая зубная щетка — вдруг вызвала припадок тошнотворного сердцебиения, потому что щетина на ней оказалась самая что ни на есть натуральная, какой не росло на этой породе домашних штуковин уже десятилетия два! Чудом показалось, что рука уверенно включила сначала левый кран — оказавшийся холодным — хотя еще вчера в однокомнатной квартире «хрущевки» с тою же уверенностью поворачивала сначала правый, тоже выдававший упругую ледяную струю. Позже разные недоумения начались у шкафа с одеждой: она что, должна натянуть вот эти смешные вельветовые брючки — такие узенькие, неужели застегнутся?! Не только застегнулись, но и мешковато повисли на тощих бедрышках. Так. Она в жизни не станет больше есть хлеба, пельменей и макарон, благодаря чему сама не превратится в сардельку. А это что за кофточка на пуговичках? Нет, это же невозможно надеть, такого даже не китайских рынках не продавали… Не будут продавать… Сам черт ногу сломит… Вот свитерок поприличней, из той же Прибалтики, наверное… Точно, Рига… Она только раз туда выбралась — еле денег на визу и путевку накопила. А ведь еще шесть лет — пожалуйста, езжай не хочу… Ладно, пусть свитерок… Взгляд упал на полку, где разложена была удивительная косметика! Да это же из «Ванды»! Нет, кроме шуток, коробочка теней и две помады — польские, да плюс целый косметический набор новой советско-французской фирмы «Елена»! Голубой тюбик туши «Луи Филипп» — липучей комковатой дряни, купленной мамой с рук для себя, но быстро передаренной дочери ввиду абсолютной непригодности для пользования… И что — вот это свежее бархатное личико с нежнейшим, как заря, румянцем сейчас опохабить грубой краской, предназначенной для вышедших в тираж кобыл?! Не бывать такому, в помойку эту пакость… Боже мой, Боже! Как легко двигается тело, нигде никакой скованности и тяжести, желудок не болит натощак, а как гибка шея, понятия не имеющая о неизлечимом остеохондрозе, в правой пятке и в помине нет никакой мучительной «шпоры», и можно хоть сейчас нагнуться, не сгибая колен, и обе ладони без напряжения лягут на пол… И будет так еще долго, волшебно долго, самое меньшее — лет пятнадцать…
