— Что, сердце у вас? — забеспокоилась она, видя, что Игнат висит на ней, как мешок с травой. — Сейчас, подождите, капли тут где-то у меня были…

С ним случилось странное и давно забытое: он отпустил себя на свободу. Он мог просто ничего не делать и ни о ком не заботиться — вот чудеса. Это его осторожно вели чьи-то ласковые руки, укладывали на мягкое, приподнимали голову и поили остро пахнущей, но, в общем, не противной жидкостью, ему шептали: «Отдохните и ни о чем не беспокойтесь», с него стаскивали куртку и ботинки, накрывали ноги чем-то легким и теплым… Он только руку не снимал с шерстяной спины Рики, которого теперь от хозяина было и на секунду не оторвать. Эта спина рядом значила, что завтра выздоровеет Маша, — завтра, а сейчас она все равно спит… Ему надо просто лежать не шевелясь и приходить в себя, иначе он рискует не дойти до дома, — а ведь он нужен еще — и теперь, как никогда…

— Я накрою лампу… — услышал он тихий и приятный голос у своего лица. — Постарайтесь поспать немножко… — и, как бы в сторону: — Надо же, какие чувствительные мужики пошли…

Ненадолго — это оказалось часов до четырех утра, когда он увидел тревожный спутанный сон, в котором опять бежал, бежал — и замирал от страха. Наконец, упал, вздрогнул и проснулся — с собачьей башкой на плече и в совершенно незнакомом месте. Зато голова была ясная и легкая, как в молодости, и, повернув ее, Игнат увидел женщину, дремавшую в кресле под торшером, завешенном темной тканью. Теперь он вспомнил ее отчетливо: это действительно оказалась Женя-фотограф, смешная маленькая бочечка, натужно таскавшая на себе какие-то сумки, треноги и лампы, бестолково командовавшая его расфуфыренными по случаю торжественной съемки девчонками и откровенно грубившими ей парнями… Он еще потом в ее кособокую ободранную машинку какое-то убогое барахлишко под гордым названием «аппаратура» помогал запихивать… Все-таки, какой этот наш земной шарик маленький! Надо же было, чтоб именно она нашла Рики и теперь вот уложила Игната на свою постель, а самой даже голову приклонить негде: квартира, видно, однокомнатная… Бедная женщина, работа у нее тяжелая, сама, похоже, одинокая… Интересно, как это Рики у нее оказался? Его-то не расспросишь… Да проще некуда, наверное: учуял течку, сорвался — ведь молодой же кобелек, да и сидел непривязанный, — а потом отправился искать дорогу к дому… Женя его увидела, приняла за потеряшку, пожалела и взяла к себе — а потом, увидев одно из десятков его объявлений, позвонила по указанному телефону. Спасибо ей. Она ведь не могла знать, что Рики настолько умный, что без нее домой бы попал гораздо скорее, и решила сделать доброе дело… Женщина пошевелилась.

— Женя… — осторожно, чтобы она не испугалась спросонья, позвал он. — Женя, я даже не знаю, как вас и благодарить. Вы не представляете, что вы для меня — для нас — сделали…

Она проснулась мгновенно и отозвалась с преувеличенной бодростью: так говорят с больными, каким, она его, вероятно, после его неописуемого припадка посчитала:

— Ну, что вы! Я ж понимаю, что у вас, ребенок, наверное, страдал. Теперь я вспомнила — девочка такая, подросток… А я просто иду ночью, вижу, собака одна бегает, породистая. Я туда-сюда посмотрела — нет хозяев. Жалко стало, да и говорю ей — мол, пойдем со мной, потом найдем твоего хозяина… На следующий день несколько объявлений напечатала, повесила. А он все грустил, песик-то ваш, есть не хотел, лежал только и смотрел, как человек… А раз вечером, это, вывела его погулять — вдруг смотрю, прямо на дереве объявление: пропал шотландский сеттер. Ну, дальше вы знаете… — она немного смутилась. — А когда вы прибежали, как сумасшедший… Да стали пса своего обнимать-целовать… И потом как зарыдаете… Тут уж я не знала, что и думать… А у вас еще и с сердцем плохо… Ну, думаю, здрасьте-приехали… Ничего, обошлось, кажется… Вы уж держитесь… В первый раз вижу, чтоб мужчина из-за собаки чуть в ящик не сыграл. Нет, я понимаю — друг человека и все такое… Но не до инфаркта же…

По ее манере говорить, по самому подбору слов, по неуловимым интонациям, Игнат сразу нутром определил, что она совсем простой человек, скромная труженица, а не художник своего дела; такими были, в большинстве своем, родители его учеников — участники народных гуляний по праздникам, поедатели сахарной ваты и шавермы, обширная зрительская аудитория бесконечных «реалити-шоу», поглотители непритязательных серийных книжек… Он давно выработал определенный стиль общения с этими людьми — такой, чтоб и растолковать им необходимое в доступной форме, и одновременно не обидеть высокомерностью, — теперь Игнат механически переключился на него:

— Да вы же не знаете. Там, у нас дома… Такое, что сразу и не расскажешь…

Он поначалу и не собирался рассказывать — думал, так, в общих чертах описать ей, чтоб не думала, что он истерик какой-нибудь слабонервный. Но, оказалось, стоило только начать… Он ведь никогда ни с кем не говорил об этом подробно, потому что чувствовал, что после такого рассказа общение с человеком должно выходить на другой уровень, на котором не каждый удержится, вернее, редко, кто удержится… Но ведь сущая правда, что случайному попутчику в поезде легче выложить подноготную и подлинную (из-под линя, то есть) правду, потому что никогда больше с ним не встретишься, и на мнение его, в сущности, наплевать. Такой «случайный попутчик» сейчас сидел перед Игнатом — и слушал вполне сочувственно, кажется, даже глаза имея «на мокром месте». Так он все на нее, бедную, и вывалил: и позднюю дурацкую женитьбу свою, и горькую судьбу отца-одиночки при больном лейкозом ребенке, который почти — но только почти! — перешагнул порог пятилетней выживаемости, а ведь это лишь условный термин, означающий что, возможно — но только возможно! — произошло чудо полного излечения. И тут вдруг пропадает любимый дочкин пес, над которым она трясется, как мать над ребенком, потому что никого у нее больше нет — никогошеньки… Так что обрести его вновь значило не просто найти потерянную собаку, а, может быть, спасти человеческую жизнь… И пора ему уже домой собираться, чтоб Маша, проснувшись, и лишней минуты не горевала…

Женя провожала их до выхода из подъезда — такая вдруг ненадолго близкая… Игнат обернулся (как он корил себя потом за это, кто бы знал!), и у него вырвалось:

— Женя, может быть, Маша вам захочет сама спасибо сказать. Можно мы с ней зайдем как-нибудь ненадолго?

— Буду ждать! — простенькое, отекшее от недосыпа личико осветилось неожиданно искренней радостью.

… С Машей ему идти к ней не пришлось: девочка со свойственным детству забавным эгоизмом, предаваясь буйному восторгу по поводу явления несколько потрепанного, но виновато целовавшегося Рики, даже и в мыслях не держала никакой благодарности его спасительнице, а напротив, раздраженно пробормотала:

— Нечего ей было чужую собаку на улице хватать. Без нее Рики бы еще до утра домой вернулся. Только хуже мне сделала. Дура какая…

Про себя признавая, что девочка бесповоротно права, он все же счел своим родительским долгом сделать ей ласковое внушение о том, что она ни в коем случае не должна так говорить о человеке, сохранившем для нее дорогое существо, — ведь неизвестно, что могло бы случиться с Рики, если б не та женщина, действовавшая из самых добрых побуждений.

— Ну и пусть, все равно она дура, — с всегда свойственной ей, в общем, прозорливостью невозмутимо отозвалась дочь.

Дальше перечить ей Игнат не посмел, и на том вопрос о Жене был, как казалось, навсегда исчерпан. Скоро забыть пережитое Игнат все равно бы не смог, но оно сразу было отодвинуто на задний план новой, куда более ощутимой тревогой: температура у Маши, поднявшись еще три дня назад, после возвращения блудного песика снизилась лишь на два градуса и стойко держалась, а еще через день прибавились уже подзабытые изнуряющие боли в ногах… Не на шутку встревоженная Ариадна вновь с раннего утра повезла ее на консультацию в детский гематологический центр, где давно уж был у них гематоонколог почти что друг. Сестра твердо обещала позвонить, как только он скажет что-то определенное…