— Эльвира — это красиво… — рассеянно улыбнулась дочь.

Она в тот момент кормила грудью, и глаза ее на приятно округлившемся лице глянули тихой ласковостью.

— Ну, если тебе нравится… — поцеловал ее муж, а Евгению передернуло: что за бестактность — лезть с поцелуями к кормящей матери — неужели не подождать, пока закончится это таинство, словно сошедшее с картин Леонардо…

— Совершенно тебя не уважает, — констатировала Евгения, когда дверь за Сергеем закрылась.

Он вообще теперь появлялся не особенно часто, прикрываясь тем, что «учится» и «работает», а когда не делает ни того, ни другого, то занимается «творчеством» согласно будущей «профессии»: ставит где-то какие-то «пьесы» по собственным «сценариям», якобы для того, чтобы зарабатывать деньги для семьи. Смех, да и только! Деньги, которые он приносил жене, можно было спокойно не принимать в расчет: зарплаты Евгении со всеми положенными надбавками хватало на непритязательное содержание дочери и внучки, а уж годика через два, когда Агата пойдет работать в «их» школу… Можно будет после развода лишить его отцовства и от алиментов отказаться, чтобы не попрекнул потом, что, дескать, «кормил». Видали мы таких кормильцев!

— В няни пригласим бабу Лену, соседку, — рассуждала Евгения за вечерним чаем. — Она сразу, как только Элечка родилась, это предложила, да я ответила — мол, подождите, баба Лена, вот через годик-другой Агата выйдет на работу — тогда с удовольствием. А в школе тебя ждут не дождутся. Все звонят мне и спрашивают, когда же наша Агата вернется в новом качестве. Кстати, сначала, как молодая мама, ты сможешь брать неполную нагрузку. Так постепенно втянешься, а там посмотрим…

— Но Агата вовсе не собирается в учителя, — ни к селу, ни к городу вставил вдруг Сергей. — Она уже давно решила, что не будет работать по специальности. Мои друзья обещали помочь ей попробовать себя в журналистике. Диплом у нее филологический — подойдет. Она ведь совсем неплохие статьи писать научилась, толковые такие — вы просто не знаете! Какой из нее учитель, ей явно журналисткой быть, у нее же талант!

— Сказали бы уж сразу — проституткой. Тоже древнейшая профессия, — презрительно прищурилась Евгения.

Сергей вспыхнул, но она вмиг его охладила:

— А вам уже, как будто, и пора, молодой человек. Здесь вам не ночлежка.

Он перевел взгляд на жену, отчаянно ища у нее поддержки, но та увлеченно давила в чае ягодки из варенья и ничего не слышала. И никогда не услышит, потому что оказалась перед очень уж определенным выбором: выступить единым фронтом с матерью или встать на сторону этого легкомысленного богемистого недоросля и тем второй раз оттолкнуть мать, свою единственную защиту и тыл, опять лишиться всего, променять… на что? Не пойдет больше на это Агата, проиграли вы, молодой человек, не удастся вам сломать жизнь девочкам — теперь уже двум.

Когда Сергей все-таки приходил к ним — со своими жалкими деньгами или неуклюжей помощью — Евгения все чаще слышала не мягко упрекающий, как раньше, а дышащий почти ненавистью голос дочери из-за двери:

— А тебя никогда нет! Тебя вообще нет! Если бы не мама, я бы совсем одна билась, а у тебя, видите ли, творчество, что тебе до нас!

— Я здесь, как проклятый, меня твоя мать ненавидит! — умело «переводил стрелки» злодей.

— А за что ей тебя любить? За что?! За то, что она все твои обязанности на себя взяла?! — надрывалась сквозь слезы Агата.

Все было уже ясно, и упреки бесполезны, и слезы не нужны: Сергей доживал последние дни в их жизни.

В начале июля, когда Элечке только что исполнился годик, Агата вдруг, выбежала, рыдая, навстречу вернувшейся с работы матери:

— Мамочка, сделай что-нибудь! Я не могу! Я умру!!!

Сердце Евгении на миг остановилось, потому что, как и всякая порядочная бабушка, она подумала, прежде всего, о несчастье с внучкой — вообще-то, здоровой и крепкой девочкой, развивавшейся точно по календарю грудного ребенка. Но сразу выяснилось, что Элечка мирно спит в коляске на балконе, чмокая пустышкой и выставив умилительные пухлые лапки.

Причина слез Агаты оказалась весьма прозаической: Сергей, не сказав никому ни слова и, естественно, не посоветовавшись с женой и тещей, под шумок перевелся для дальнейшей учебы в Москву, на дневное режиссерское отделение печально знаменитой низкими нравами «Щуки», скрыл ото всех подробности этой своей нелепой авантюры, а жить намеревался в пустой квартире родного дяди, вовремя уехавшего в длительную загранкомандировку. Как выяснилось, Сергей пришел уговаривать Агату забрать ребенка и ехать с ним в Москву — не иначе, жить втроем на сорок рублей стипендии. Агата растерялась, обезумела и голосила теперь скорей от неожиданности, чем от горя.

— Он не только мерзавец, сломавший тебе жизнь, а еще и авантюрист. Счастье, что мы от него избавились, — спокойно, как о свершившемся факте, сказала Евгения, впервые назвав все вещи своими именами вслух и получив от этого едва ли не физическое удовольствие.

— Но как же я без него?!! — прорыдала Агата.

— Как и всегда, — пожала плечами ее мать. — Можно подумать, что сейчас ты с ним. Раз в неделю видеть или никогда — какая разница?

— Агата, подумай, наконец, своей головой! — гаркнул вдруг Сергей.

— О чем мне думать?! О том, чтобы поехать с грудным ребенком в неизвестность?! Без денег? Без работы? Без помощи? Только потому, что так удобно — тебе?! Потому что ты все провернул без моего согласия?! Поставил меня перед фактом?! Ты будешь жить в свое удовольствие, творить, а я — расшибись, да?? Так?! — проявила, наконец, какую-то рассудительность Агата. — Ты всегда только о себе думал, а меня считал бесплатным приложением! Никогда не любил, только пользовался! И уезжай в свою Москву! Пожалуйста! Убирайся! Подумаешь, гениальный режиссер! Никто о тебе не пожалеет, никто, никто!!! — захлебнувшись, она рухнула в кресло у двери, закрыв лицо руками.

— Слышали, молодой человек? — сочла нужным поставить точку Евгения. — Счастливого пути.

— Вы… — обернулся к ней зять. — Вы…

У него сделалось такое выражение лица, что Евгения похолодела: ей показалось, что Сергей сейчас не то что ударит, а просто развернется и одним махом снесет ей голову.

— Вы — дрянь… — прохрипел он. — Такая дрянь, какая редко бывает… У-у… Су-ука…

Евгения отшатнулась. В кресле замерла оторопевшая Агата, уставясь на мужа потемневшими от возмущения глазами:

— Зверь… — прошептала она ему тихий приговор.

— Идиотка!!! — рявкнул «зверь» ей в лицо — Позволила этому трактору себя переехать! Кура безмозглая! Да эта гадина… твоя мать… как удав, душит все живое вокруг! Без разбору! Все жрет и не давится! Спохватишься — бери Эльку и приезжай, адрес знаешь… Но ты не спохватишься… Не дадут. Тебя тут, как бабочку на картонке, пришпилили… — он свирепо оборотился к Евгении: — Будь ты проклята, поняла? Будь проклята… — и он прибавил гнусное, непроизносимое слово, охарактеризовавшее его самого лучше всякого самого длинного обличительного монолога.

Хлопнула дверь — да так, что упала, вдребезги разбившись, фаянсовая стенная тарелочка.

— Ну, видела теперь? — торжественно обернулась мать к потрясенной, онемевшей дочери. — Видела, каков он на самом деле, твой избранничек? Ну, и как тебе его истинное лицо? Вернее, свиное рыло, а? Не желаешь к нему в Москву перебраться?

— Ненавижу его… — мелко затряслась перед очередным приступом истерики ее несчастная дочь. — Ненавижу… Изверг проклятый, что сделал с нами!!! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

…Но недолго уже оставалось каждому русскому интеллигенту рыдать над собственной мелкой бедой, потому что на голову всей нации упало новое российское приключение под названием «девяностые годы» — и тут уж пришлось не только их маленькой семье, но и всем честным людям бороться не за какое-то призрачное личное счастье, о которым лет десять и мечтать-то казалось смешным и непристойным — но за собственное выживание, за спасение жизни и здоровья детей во внезапно съехавшем с оси, ставшем враждебным и опасным мире… Ведь поругивая перед приемником на кухне советский строй, никто всерьез не думал о том, что же делать, если вся эта махина действительно рухнет — а рухнуть она могла только на головы гражданам…