— Мама, она, по-моему, просто дура.
Евгения вспыхнула:
— Во-первых, мы давно договорились, что не произносим вслух — и, желательно, про себя — таких вульгарных слов… — (Это было маленькой педагогической ложью: ни о чем таком они не договаривались, а просто мама однажды ненавязчиво намекнула дочке на то, что «в нашем доме такие высказывания не приняты»; к слову сказать, кроме них двоих, в их доме никого не было). — А во вторых, все-таки объясни, пожалуйста, почему ты считаешь Татьяну… неумной?
— А зачем она из глупой гордости и себе, и Онегину жизнь испортила? — задал долгоногий подросток закономерный вопрос.
— Ну, ведь он сам от нее вначале отказался — и так жестоко! — парировала мать очевидной ей сентенцией.
— А, по-моему — так не жестоко, а очень даже порядочно! Мог ведь взять — да и… Как ты это называешь… воспользоваться… Тем более, что она ему сама написала: «Я твоя». А он честно поступил: не понравилась ему девушка — так и сказал, причем, вежливо, не обидел…
— И все-таки жестоко. Представь себе: девушка, юная, переступает через себя, признается в любви… В те времена это было — знаешь чем?! А он в ответ — назидание. Ну, разве не жестоко? — потихоньку гнула свою линию Евгения.
— Ну, не нравилась она ему! Что он, должен был на ней жениться? А потом, когда повзрослела и похорошела, — понравилась. Сначала ошибся человек, не разглядел… Что, не имеет он права на ошибку?
«Конечно, не имеет!» — так и захотелось воскликнуть Евгении, потому что она признавала только жизнь по высокому счету, не допускающему никаких сбоев. И вообще, ее больно кольнуло то, что малолетняя Агата встала на защиту мужчины — то есть изначально потенциального делателя зла молодым девушкам. Но говорить обо всем этом было бы и непедагогично, и преждевременно, поэтому Евгения спокойно, как на уроке, разъяснила:
— Его ошибка, тем не менее, имела свои последствия. Непоправимые последствия. Татьяна вышла за другого, и Онегин больше не имел никаких прав ни на какие признания. Он безвозвратно упустил свой шанс и…
— А, ерунда… — с неожиданным легкомыслием перебил ребенок. — Она его все это время любила, он тоже понял, что любит, — так отчего бы им не пожениться?
— И разбить сердце ни в чем не повинному князю, мужу Татьяны? — кинула последний грозный козырь Евгения.
— Сам был бы виноват! Нечего было на молоденькой жениться, раз старик! — страстно, как о чем-то выстраданном, прокричала дочь. — Это он ей жизнь загубил тем, что женился, эгоист! Он только себе счастья хотел, иначе понимал бы, что ее счастья не составит! И если б Татьяна ушла к Онегину, вот ни на столечко бы этого генерала не жалко!
Евгения была поражена. «Что я упустила в ее воспитании?» — ожгла быстрая мысль. Она едва сохранила спокойный тон:
— Ну, а ты… Что бы ты сделала в такой ситуации?
— О, я… — и на розовом личике девочки мелькнула вдруг мечтательно-злая полуулыбка. — Уж я бы не стала мучиться с противным старикашкой, если б тот, кого я годы любила, пришел и позвал меня! Я бы ушла с ним и узнала, что такое настоящее счастье, я бы…
— Подожди! — перебила мать, забыв уже об изначальной литературности спора и думая лишь о том, что перед ней — девочка, в которой готова сформироваться сомнительная установка. — Подожди! А если бы у него, Онегина, это оказалось мимолетным порывом? Если бы через месяц этот порыв прошел, и он снова превратился бы в скучающего циника, а Татьяна бы всю жизнь разрушила, свою и мужа?
— Зато этот месяц — один месяц! — своей жизни она была бы по-настоящему счастлива. А так — не была счастлива вообще никогда, — убежденно провозгласила дочь.
Евгения прочла целую лекцию. О долге, о совести, о чести, о жертвенности. О том, какими обязаны быть порядочные люди. О том, во что превратится мир, если каждый будет делать то, что захочет. Она говорила красиво, убедительно, напористо — и сумела пристыдить не вставшую еще, но уже глянувшую на скользкую дорожку юную душу. Наконец, сочла возможным риторически спросить:
— Ну, теперь ты со мной согласна? Убедила я тебя? — и услышала то, что ожидала:
— Согласна, мама, — а торжества не было: дело в том, что Евгения не сумела убедить лично себя.
Ребенок еще полностью находился во власти непоколебимого родительского авторитета, но как ответить самой себе на вопрос: а зачем все это — долг, честь, совесть, жертвенность, когда жизнь проходит мимо, верней, протекает серым ручейком, — и не послать ли… подальше… всю эту жертвенность вместе с честью ради одного, но ослепительного месяца, или даже только часа — но абсолютного счастья? Как просто было раньше, когда верили в Бога! Можно было бы ответить: эта жизнь здесь — ни серая, ни черная — ничего не значит. А значит только жизнь — вечная, и это ради нее не ушла Татьяна за Онегиным… Потому что Бога боялась и вечности хотела — светлой, куда бы не пришла с ним… Но такого не скажешь ведь ребенку, да и самой себе поостережешься — а вот поди ты! Без этого все самые высокие, самые чистые и прекрасные поступки теряют смысл.
Поразмышляла обо всем этом сорокалетняя Евгения Иннокентьевна — да и отложила мысли такие в сторону: живем сейчас, исходить надо из сегодняшних реалий и воспитывать детей для завтрашнего дня и самостоятельной жизни… Самостоятельной? Евгения вздрогнула. Нет, в таком обществе, где того и гляди рухнут все устои, если уж и самое святое и чистое — образ Татьяны Лариной! — можно дерзнуть опорочить… Нет уж, полной самостоятельности в таком мире неопытным душам лучше не надо… Да ничего, это ведь подростковый возраст… При правильном руководстве гладко минует период ершистости, и вернется дочка к маме, в их уютное «мы»…
— Мы ходим в Капеллу по абонементу — там так хорошо!
— Мы любим проводить лето только в средней полосе России — так здоровее!
— У нас особый круг друзей, избранный; мы никогда не приглашаем на наши праздники молодежь — она теперь такая разнузданная!
— В нашем доме терпеть не могут грязи, которую разносят всякие животные!
— Нам не нужно в квартире никаких мужских носков!
Не научившись познавать физическую радость от любви, Евгения инстинктивно представляла мужчин носителями низменных инстинктов, на все готовых ради их удовлетворения, и невольно прививала дочери взгляд на взрослого мужчину как на возможного насильника, а на юношу — как на соблазнителя, который обязательно «попользуется», а потом «бросит девушку наедине с ее горем».
Какого будущего хотела она для Агаты? О, самого идеального. Лучше бы, конечно, обойтись безо всяких мужчин — но как тогда быть с внуками? Уж очень хотелось Евгении на склоне дней поагукать над еще одной кудрявой головкой, позаплетать косички, покатать нарядную колясочку… Да и комплекс старой девы может развиться, если вообще без мужчины… Значит, придется Агаточке это перетерпеть — что поделаешь.
Иногда, перед самым засыпанием, когда Евгения, угревшись и унежившись в постели, позволяла себе помечтать, вставала перед ее внутренним взором мирная картина домашнего счастья.
Вечер. На улице суровая зима, завывает метель, а в их квартирке тепло и уютно. Чуть постаревшая, но очень благородно выглядящая, с тяжелым узлом немного поседевших волос, Евгения Иннокентьевна сидит за круглым столом, покрытым нарядной тканой скатертью, под круглым матерчатым абажуром. Напротив нее — вполне взрослая, очень милая Агата, тоже гладко причесанная, в аккуратной домашней блузочке с кружевным воротничком. Обе женщины проверяют тетради, время от времени зачитывая друг другу ученические перлы. «Мама! — задорно восклицает Агата. — Ты только послушай, что Иванов пишет: "Конь под Печориным пал и громко зарыдал на всю степь”», — и обе они, мать и дочь, от души смеются. На столе дымятся чашки с чаем, красуются вазочки с разными сортами домашнего варенья, в хрустальной конфетнице — аппетитное печенье собственноручной Агатиной выпечки… Рядом со взрослым столом — столик поменьше. За ним, склоняя очаровательную головку то на один бок, то на другой и высунув от напряжения розовый, как у котенка, язычок, рисует семилетняя девочка: «Вот это мамуля, вот это бабуля, вот это наша дача, вот это солнышко светит, а вот это, с цветочком в руке, — я стою». Откуда взялась внучка — это Евгения Иннокентьевна уже придумала: Агата недолго пробыла замужем, муж стал плохо относиться к ней и ребенку, она развелась, навсегда разочаровавшись в браке и мужчинах, и вернулась с маленькой доченькой под надежное мамино крыло. Теперь она, как и ее мать когда-то, посвятит себя воспитанию малышки Эльвиры… или Элеоноры… Нет, пусть лучше Эльвиры, Элеонора слишком длинно… Красивое имя, а то всякие там Даши, Маши, Наташи… Простецки как-то… Да, так вот… «Элечка, ты хорошо выучила стихотворение, которое вам задала учительница?» — с любовной строгостью спрашивает бабушка. «Конечно, бабулечка! — с радостной готовностью лепечет девочка и сразу же начинает нараспев: — На прививку, первый класс! /Вы слыхали — это нас! /Я уколов не боюсь!/ Если надо, уколюсь…» — И Агата тоже, оторвавшись на минутку от очередного сочинения, с умилением смотрит на маленькую старательную дочку, периодически горделиво переглядываясь с собственной матерью: вот какую красавицу и умницу они вырастили совместными усилиями!
