Все эти мысли могли тяжко ранить Лидию, но — вчера. Сегодня, отупевшая от неразрешимой усталости, вынужденная постоянно повторять про себя в навязанном болью ритме: «Ра-аз… раз-два-три…Ра-аз…» — она могла только горестно прошептать: «Боже мой, да что же это такое?!» — и уронить голову на руки…

В раннем детстве Стасик часто, серьезно и подолгу болел. Особенно страшна была одна двусторонняя пневмония, схваченная им в три месяца отроду… Он лежал под капельницей в реанимации — крошечный на казавшейся огромной детской кровати — и бутылка, из которой переливалась в него жизнеподдерживающая жидкость, казалась сама больше его бледного тельца. Врач написал на бумажке название редкого по тому времени антибиотика и сказал — твердо и безнадежно:

— Достанете — возможно, спасем. А если нет, то… — и он опустил глаза.

Лекарства не было во всем городе, более того, во многих аптеках даже не слышали о его существовании. Трясущейся рукой вертела Лидия диск телефона, и везде слышала одно и то же — нет, нет, — а убегали драгоценные минуты, и каждая уносила с собой частичку маленькой, в мучениях кончавшейся жизни.

— Знаешь, куда позвони? Катьке Нечаевой! — взволновано посоветовала одна из бывших одноклассниц. — Она в Москве теперь живет, замужем. Так вот, свекор у нее — в Кремлевке завотделением. А если уж и там нет, то… — и на другом конце провода она тоже опустила глаза, почувствовала Лидия.

Одноклассница дала телефон Катьки. И хотя с этой Нечаевой Лидия никогда особенно близко не сходилась в школе, таинственные узы, навсегда почему-то роднящие бывших соучеников и однополчан, не подвели и на этот раз:

— Сейчас спрошу… — Лидия услышала и навечно запомнила, как далеко, в Москве, трубка легла на твердую поверхность… Несколько жутких минут слышался лишь слабый хруст. — Да, есть такое, конечно… Только как передать тебе? Посылать ведь долго, наверное?

— Я прилечу сама! — дрожащим голосом крикнула Лидия. — Прямо сейчас еду в аэропорт!

В Москве в зале прибытия стояла почти неузнаваемая Катя Нечаева, ярко иллюстрируя своей персоной концовку сказки о гадком утенке. В руках она держала две коробочки нужного лекарства.

— Я, наверное, должна… — заторопилась Лидия. — Сколько я должна?

Она на всякий случай прихватила с собой, кроме денег на дорогу, и всю остававшуюся на тот момент в семье наличность: идеально новую сторублевку.

Катя перевернула одну коробочку и ткнула пальцем в цену. Лидия увидела: одиннадцать копеек. Лекарство за одиннадцать копеек могло спасти жизнь ее ребенку, и его нигде нельзя было купить ни за какие деньги…

— Вот так-то… — прошептала Катя. — Чтобы сюда добраться, я потратила на такси в десять раз больше, чем стоят три такие коробочки…

Она спешила, отдала лекарство, поцеловала Лидию в щеку и пошла к выходу, а Лидия — к кассам, покупать обратный билет. А там ей сказали, что на сегодня все билеты проданы, и надеяться можно только на бронь. Вон за бронью очередь. Лидия глянула и почувствовала, как ноги быстро слабеют: там стояло человек сто, не меньше… Но объявили посадку на самолет, следующий рейсом на Ленинград, и она ринулась к другой очереди — счастливцев. Выбрала миловидную женщину в зеленой куртке, подскочила к ней и, отчаянно глядя в глаза, выпалила:

— Я вас умоляю, помогите мне! У меня в Ленинграде умирает ребенок, ему нужно срочно передать это лекарство, а билетов нет! Прошу вас, пожалуйста, возьмите лекарство с собой! В аэропорту вас встретит мой муж, я сейчас позвоню ему! А если вдруг вы разминетесь, то я пишу — видите — на коробке наш телефон… И телефон соседки…. Отдайте, я умоляю вас, отдайте! Ведь он умрет, мой мальчик, если вы и сами мать, то поймите меня! — так лепетала Лидия, а симпатичная женщина стояла перед ней незыблемо, как закон природы, и молчала.

— Христа ради! Богом прошу вас! — атавистически прорыдала Лидия на виду у нарочито равнодушной очереди.

Много лет вспоминая потом эту душераздирающую сцену, она всегда удивлялась: почему ни один из свидетелей ее бурного горя и молчания женщины не сделал к ней шага со словами: «Давайте, я передам!»? Чем так были испуганы люди? Неужели все еще опасались каких-нибудь шпионов, боясь стать невольными контейнерами для секретного донесения? Или подозревали, что в коробочках наркотики? Почему они все стояли, как истуканы, и отводили глаза?

Видя, что женщина по-прежнему глуха и нема, Лидия прибегла к последнему средству — она словно испытала мгновенное озарение: воровато сунув незнакомке в кулак заветную сторублевку, шепнула:

— Пожалуйста, я вас очень прошу, здесь сто рублей…

Приятное лицо ничуть не изменилось, но его обладательница едва заметно кивнула.

— Ладно, — это было единственное слово, услышанное от нее Лидией.

Она чуть было не отдала обе коробочки, но чудным наитием удержалась: врач говорил, что одной вполне хватит, а вторую Катя прихватила на всякий случай. Если б только она знала, что это окажется за случай!

Примчавшийся сломя голову в аэропорт Петя никакой женщины в зеленой куртке в зале прибытия нужного рейса не обнаружил. Напрасно он дежурил в аэропорту еще два часа, встречая все подряд рейсы, хоть краем зацепившие Москву: тщательно описанная женой по телефону женщина так и не появилась. Никто не позвонил и по написанным на коробочке телефонам… Об этом Лидия узнала шесть часов спустя, когда сама чудом добралась до дома. Некогда было удивляться и рассуждать, оставалось немедленно доставить в больницу уцелевшую коробку… Трехмесячный Стасик дождался ее в стабильном состоянии комы, а врач благоговейно положил лекарство за одиннадцать копеек на ладонь и принялся разглядывать его, как восьмое чудо света.

— Нашли… Где ж вы его нашли… — растерянно бубнил он.

Стасик выздоровел. Но до сего дня Лидия так и не смогла поверить в то, что миловидная пассажирка сознательно — с какой целью? — не отдала ее мужу лекарство и вышла в зал прибытия, сняв свою зеленую куртку. Разве мог нормальный человек, зная, что умирает ребенок, украсть нечто, предназначенное для его спасения? Да еще и прикарманив перед этим сравнительно большую сумму, полученную от убитой горем матери? Такое не укладывалось в голове, и Лидия предпочитала лучше думать, что с той женщиной в самолете случился, скажем, инфаркт, и она умерла, чем считать ее такой беспросветной нелюдью…

Но вот Стасик вырос, переболев, не так, правда, страшно, еще много-много раз… «Если б я отдала тогда обе коробочки, то одним негодяем на свете было бы меньше», — хотя и сквозь пелену дурноты, но очень ясно подумала Лидия.

Ночь оказалась еще хуже, чем день и вечер. Несчастная не могла даже толком понять — удалось ли ей забыться на час. Она, казалось, задремывала, плыла в сером тумане без мыслей, ощущений — но не прекращавшиеся ритмичные приходы и уходы боли опять и опять насильственно возвращали ее в мучительную полуявь. Она ворочалась, ненароком толкая мужа. Несколько раз он в раздражении подскакивал и рявкал спросонья:

— Да прекратишь ты когда-нибудь вертеться или нет?!!

Уже перед самым рассветом, в очередной раз разбуженный, он резко сел и сбросил одеяло:

— Можешь ты мне объяснить, наконец, что происходит?!!

— Болит нога. Болит, не могу. Сил моих нет, — упадочно сообщила жена.

— Так сильно? — усомнился Петя. — Значит, ушибла все-таки, — и постановил: — Сегодня ты с работы давай отпрашивайся и дуй к хирургу. Там, наверное, трещина, или нерв какой защемило. А то это не жизнь, а…

Последнее относилось явно к его, Петиной «не жизни».

В девять часов утра в поликлинике талонов к хирургу не оказалось.

— А вы когда пришли? — удивилась нарядная дама в регистратуре. — Бесплатные талоны бывают в восемь утра. И то не на этот день, а вперед на две недели. Люди с ночи очередь занимают. А вы в девять приходите. Смешные какие люди, просто поразительно!

— А у кого сегодня болит? — спросила Лидия, превозмогая второе приплюсовавшееся час назад неудобство: голову стянуло будто тугим железным обручем, что, правда, нимало не перебило нерезкую, но злобную боль в стопе.