Люди приходят к ним все реже и реже. Часто бывает только одна посторонняя Бабушка — та, что самая маленькая из всех, знакомых Миле. Они с Бабушкой сидят в комнате за низким столиком, пьют, к счастью, не кофе, а что-то светлое, в высоких прозрачных стаканах на длинных ножках.
— Слушай, а тебе после инфаркта не трудно с ней? — показывает она на Милу. — Ну, за ней ведь уход какой-то там нужен, готовка… А ты, вон, еле двигаешься, да еще переводы на тебя навалились… И вообще… Может, действительно, отдать ее пока?
— Что ты! — пугается Бабушка. — Она мне сейчас больше нужна, чем даже я ей! Без нее я бы уже, наверное, подохла тут, а она меня только и держит… И какой такой особый уход? Она у меня чистоплотная, сама за собой ухаживает… А готовка… Да мы с ней почти одно и то же едим…
Мила тем временем подозрительно оглядывает Бабушку со всех сторон: где они, эти Переводы, что на нее навалились? Так обычно делает только сама Мила — во сне. «А ну, отодвинься, — отталкивает ее иногда Бабушка. — Ишь, навалилась на меня!». Никого на Бабушке не видно, и она успокаивается, но вдруг вздрагивает, услышав:
— А что этот Дима твой, друг так называемый? Взял и бросил тебя в таком состоянии? Так и «покинул на острове»? Хорош, нечего сказать…
— Не хочу о нем говорить, — Бабушка вяло отставляет стакан. — Не состыковалось. Всё. Проехали.
— Конечно, кому охота оказаться с такой уродицей под одной крышей… — бормочет себе под нос Маленькая Бабушка, неприятно косясь на Милу, когда настоящая Бабушка уходит на кухню за сыром. — Разве только глаза…
Миле тоже дают пахучий кусок вкусного сыра, и она ревниво уходит с ним к окну, взбирается на подоконник и смотрит во двор.
Уныло машет ей многорукое синее дерево под синим же небом среди желтых стен, кто-то выходит из противоположной стены и идет через двор. Мила подскакивает: это Друг! Отчетливо видна его белая, даже на вид шершавая голова. Мила часто замечает его в последнее время — и каждый раз, проходя мимо нее, он с улыбкой кивает ей. Приостанавливается, грустно смотрит в сторону их квартирки и вздыхает, а потом быстро-быстро исчезает с Милиных глаз. Иногда он, должно быть, что-то произносит, Мила не слышит, но догадывается, что он зовет ее по имени. «Р-ру! — отвечает она всякий раз, утыкаясь носом в стекло. — Рр-уу!».
— Клянусь, Лялька, она говорит «друг»! — смеется Маленькая Бабушка. — Может, он сейчас у тебя под окном стоит и плачет. Ромео хренов…
— Перестань, — морщится Настоящая. — Не смешно.
В этот раз у Димы в руках большая корзина — точно такая же стоит у Бабушки высоко под потолком в странной норе под названием «антресоли». Она однажды свалилась оттуда и чуть не зашибла Милу — та едва успела отпрыгнуть, а Бабушка подняла упавшую штуку и отругала: «Надо же, какая мерзкая Корзина — едва не угробила мне Милу!». Мила не понимает, для чего Корзина нужна Другу — такая большая и некрасивая… Она и Бабушке-то ни на что не нужна, просто живет зачем-то на антресолях, и Бабушка ее не гонит, потому что добрая…
Маленькая Бабушка прощается, когда друг со своей Корзиной уже прошел через двор обратно и опять на ходу улыбнулся Миле. В Корзине у него что-то лежало, прикрытое синими листочками… Непонятно… А тем временем Милина Бабушка ложится спать. Раньше она никогда не спала, пока не появится Ночь, а сейчас… Другая, совсем другая стала ее Бабушка. Миле спать не хочется: за окном так ярко, тепло, интересно… Хотя чувствуется, что День уже собирается уходить… А что, если… Она внимательно смотрит на Бабушку: та дышит сильно и ровно, лицо ее спокойное и белое… Тогда Мила на цыпочках, очень тихо, но решительно идет на кухню. Дело вот в чем: Бабушка забыла закрыть там окно. И решетку тоже не задвинула: лила зачем-то воду из чайника на свои цветы в узком деревянном ящике, а потом позвонил в комнате телефон, она оставила все как есть, и больше в кухню не вернулась. Значит, можно вылезти во двор и успеть добежать до дерева — давно уже хотелось посмотреть на него поближе и потрогать, если позволит. А то они только машут друг другу, машут — и никакого толку. И вообще посмотреть, что там есть интересного… Вот, например, голуби… «Гуль, гуль, гуль!» — зовет их иногда бабушка и сыплет за окно крошки. Голубей сразу становится много-много, они давят друг друга во дворе на полу и булькают, как вода в раковине… А Мила неизвестно отчего начинает волноваться, и во рту становится мокро-мокро… Однажды она уже сбежала из дома — но Бабушка не спала и поймала ее. Вот когда Мила узнала, что такое «получить по попе»! Такой сердитой она бабушку не видела ни до, ни после, а уж как больно было! Но сейчас Бабушка спит, значит, ничего не узнает, а Мила успеет вернуться, до того, как она проснется…
Мила — храбрая девочка. Бабушка часто ей это говорит. Храбрые девочки не боятся. Но Миле все-таки не очень уютно. Во дворе странно пахнет: не то приятно, не то противно — ей так сразу не разобраться… Спрыгнуть вниз — не проблема, окно совсем не высоко над полом. Надо же, какой жесткий здесь пол, совсем не такой, как в их квартире… Она опасливо идет прямо к дереву, залезает на скамейку… Подходит и осторожно прикасается к нему подушечками пальчиков, хочет погладить… Но оно холодное и твердое, неприятное на ощупь. Неживое! — понимает Мила. Надо же, а так приветливо махало руками… Слегка разочарованная, она хочет идти дальше — но тут из той желтой стены, в которой обычно исчезает Друг, выходит высокий парень с лохматой головой. Мила не раз уже видела его во дворе — это Ублюдок. Когда Друг еще ходил к ним с Бабушкой, он не раз показывал в окно на парня, быстро идущего через двор, чтобы пропасть все в той же стене: «Опять, кажется, ширнулся, ублюдок», — говорил Друг и отворачивался от окна. Мила ясно видела на его лице такое же выражение, какое было у бабушки, когда она вытаскивала неживую бабочку у Милы изо рта…
Мила на всякий случай прячется за дерево, потому что ей и близко не надо рассматривать Ублюдка, чтобы понять: он злой. И опасный. Он может сделать так, что она станет неживая — как это дерево. Или та бабочка. Или как она сама делает неживыми комаров. Он садится на скамью и достает откуда-то такую же черную коробочку, как у Бабушки, — телефон. Держит его у щеки и говорит: «Ну, где ты? Далеко еще? Он уже чистит свои грибы! Ладно, быстрей давай копытами шевели…». Мила подглядывает из-за дерева и дрожит. Ей хочется убежать, быстро залезть в свое окно и смотреть уже оттуда, из недосягаемого места, — но страшно показаться Ублюдку: вдруг он успеет схватить ее? А Ублюдок тоже дрожит: дрожит его большая нога, закинутая на другую, дрожат руки на спинке скамьи, дрожат большие синие губы… Неужели ему холодно? Кругом ведь так тепло — даже для Милы, которая обычно мерзнет! Но во дворе откуда-то появляется незнакомая женщина — не из Бабушек, молодая. Такая, как Ублюдок. Озираясь, словно ожидая, что кто-то на нее набросится, она быстро идет к скамье — и Ублюдок вскакивает ей навстречу.
— Принесла? — отрывисто спрашивает он. — Дай сюда!
Мила хорошо знает это слово («А что я тебе принесла, девочка моя! Смотри, какая вкусняшка!»), оно всегда означает что-то очень-очень вкусное в руке у Бабушки. Неудивительно, что Ублюдок с таким нетерпением кидается к Женщине. Миле хочется увидеть, чем она его сейчас угостит, — она почти вся высовывается из-за дерева. Женщина отшатывается и вскрикивает:
— Это еще что за каракатица?!
Ублюдок нетерпеливо отмахивается:
— Не обращай внимания. Она ничего не сделает. Безобидная и тупая, как пробка. Только выть умеет гнусным голосом — и все. Именно из той квартиры, куда мой лох полгода пробегал. Я уж надеялся, что та баба его к себе заберет. Как бы не так — отшила по полной… Сидит он теперь на кухне, курит и страдает… Юный Вертер, блин… Смотреть противно. Ну, показывай!
Женщина протягивает Ублюдку что-то маленькое и белое. Приглядевшись, Мила с удивлением понимает что это — гриб. Похожий на те, что приносит иногда домой бабушка в прозрачных коробках, готовит на сковородке и ест горячими. Мила один раз попробовала («Это гриб, Мила, но тебе, наверное, не понравится» — и точно, не понравился). Вкуса никакого. И запах отвратительный.
