Молчит, откинувшись на стуле, и Бабушка. Мила тревожно переводит взгляд с одного на другого, ей жутко, хочется спрятаться — почему? Убежать? А как же Бабушка? Друг внезапно смотрит на нее в упор и зычно рявкает:
— Клянусь — она понимает! Да еще, пожалуй, и получше, чем ты! — он с угрозой, как кажется Миле, оборачивается к Бабушке:
— Ну что, трепетная моя? Передумала, небось, меня в сожители звать?
Бабушка ничего не отвечает, но крепко-крепко прижимает Милу к себе, словно они теперь вдвоем — против него, этого совсем не хорошего сегодня Друга…
Он встает:
— Мне пора. Считай, что я бросил вас с Милой на острове. Ляльку и Милку. Ждите — шторма-то нет: глядишь, и подберет кто-нибудь…
Друг с грохотом отталкивает пустой Милин стул, словно живого врага, заступившего путь, и широким шагом направляется к двери. Это уже слишком! Мила с жалобным ревом бросается в комнату, ныряет в их с бабушкой постель, прячет голову под подушку… Ничего, ничего… Сейчас Бабушка придет и ляжет рядом, и не нужен им никакой противный Друг, который так страшно гудит и грохочет…
Ночь либо давно ушла, либо в этот раз и вовсе не приходила, а Бабушка и Мила все еще лежат рядышком под одеялом — но нет ни одной из них покоя. В комнате светло, в открытой форточке — светло-синий ломтик неба. Обе бодрствуют, не могут найти себе удобного места, хотя Мила изо всех сил старается успокоить Бабушку: она то кладет ей голову на плечо, то гладит лицо, то пристраивается у теплого бока… Но Бабушка не обнимает ее, не целует, как обычно, когда Мила ласкается, а с досадой отталкивает свою девочку, раздраженно бормоча:
— Спала бы уже. Надоела до смерти, — и добавляет сокрушенно: — Надо же, какой козел. Нет, ну, какой козел, а? — она еще немножко ворочается, но вдруг садится и громко, удивленно произносит: — Мила, мне нечем дышать… Совсем нечем! Мила!
Обеими руками, царапая себе шею, Бабушка оттягивает ворот ночной рубашки, громко, бурно тянет в себя воздух и сипло кричит:
— Мила! Задыхаюсь! Что это?! Мила!! А-а!!!
Словно чья-то невидимая огромная рука вырывает ее из постели и бросает к окну. Часто и жутко дыша, Бабушка силится открыть его, но заедает шпингалет — и она начинает сипло выть, дико глядя перед собой и судорожно тряся гремящую раму, — а Мила уже рядом с ней, пытается заглянуть в ее мутные от смертного страха, словно подернутые сизой пленкой глаза, и тоже в запредельном ужасе повторяет:
— Что с тобой?! Что с тобой?! Что с тобой?! — на самом-то деле у нее выходит: «А-ой!! А-ой!!! А-ой!!!».
Но вот окно распахнуто, со двора, уже вполне светлого, врывается тугая волна прохлады — но Бабушке не легче. Она теперь держится за грудь:
— Да это — сердце… Это сердце, Мила… — замирающим шепотом свистит она и вдруг вся тяжелеет, цепляется за подоконник.
Мила не впервые слышит это слово — Бабушка часто говорила раньше, обнимая ее: «Ух, и колотится же у тебя сердце, Мила! И как только не выскочит!» — и прижимала теплую ладонь туда, где внутри у Милы трепыхалось что-то маленькое и неустанное, которое всегда играет и бегает в ней, даже когда Мила спит… Еще это сердце как-то дает о себе знать, если Мила чему-то очень радуется — там так сладко-сладко ноет, как будто ешь сгущенку, и так пусто становится, когда обидно… или страшно… Да, Мила очень хорошо понимает, что такое сердце. Она и Бабушкино сердце не раз слышала, когда прижималась к ней: оно стучало ровно, гулко, надежно… Должно быть, оно такое крупное, горячее… Мила почему-то видит его красным… Но что оно сейчас делает в Бабушке — это большое сердце? А вдруг оно выскочит и — убежит? Что тогда будет? Мила сразу решает, что если сердце сейчас выскочит из Бабушки, то она его поймает. Это просто: хвать — как бабочку. Но не съест его, а сразу вернет, потому что у нее уже есть внутри одно. Должно быть, она когда-то давно его проглотила…
Но Бабушкиного сердца нигде не видно, а сама она всем телом лежит на подоконнике, и Мила замечает вдруг, что и лицо ее, и губы, и даже глаза — все это точно такое же белое, как и рубашка… Она отталкивается руками от рамы, еле слышно стонет:
— Нет уж, дудки, Мила… Я не умру — так… Одна… Слишком глупо… Не хочу… Не позволю…
Она делает шаг к кровати, шатается, прислоняется к шкафу… Ее надрывное дыхание заполняет всю комнату — Мила бросается на помощь…
— Не путайся под… ногами… дай… дойти… — хрипит Бабушка и делает еще рывок, упирается локтями в спинку кресла…
Там она судорожно переводит дыхание, тянется к тумбочке… Телефон! Она хватает телефон, и ее мотает с ним к двери. Бабушка ушибается о косяк, но он же и служит ей опорой… Черная коробочка у ее уха…
— Дима… — голос Бабушки не похож на ее собственный, и вообще на человеческий. — Вызывай «скорую»… Мне… Сердце… Сейчас попробую… открыть… Если… не смогу — ломай… — коробочка летит на пол, Мила кидается к ней, оттуда горит белый свет, и еще слышны какие-то звуки.
— А-я-а! — громко зовет Мила. — У-и-и! У-и-и!
А Бабушка уже в прихожей, она всем телом прислонилась к входной двери, что-то гремит — и дверь вдруг подается наружу. Бабушка сползает по ней, опускается на колени, руки ее уже там — в той Другой Жизни, куда Миле ходу нет. Там иной цвет и чужой запах, там опасно, оттуда приходят незнакомые люди, к этой двери Миле и подходить запрещено! Но Бабушка стоит на коленях, упираясь ладонями в пол, как раз поперек заветного рубежа, голова ее опускается все ниже, ниже, вместо дыхания вырываются слабые всхлипы… Но Мила не убегает. Подвывая от страха, она стоит рядом с Бабушкой и ждет, сама не зная чего…
Но вот поблизости раздаются быстрые шаги и знакомый голос. Это Друг, понимает Мила и отступает в квартиру. Он знает, что делать, сейчас опять все окажется, как прежде… Давай же, Бабушка, вставай, вставай! Но, увидев Друга, Бабушка не поднимается, а, наоборот, падает вниз лицом…
— Ляля-а!!! — басом зовет Друг. — Лялечка, ты чего это?!!
В их маленькой квартирке происходит такое, чего раньше никогда не бывало… Вдруг появляются совсем незнакомые мужчины в синей, как дерево во дворе, одежде, они что-то делают с лежащей на диване Бабушкой, витает страшное, корявое слово «инфаркт», звенит стекло и железо, отвратительные запахи заполняют комнату… Но не это пугает Милу, забившуюся в кресло и всеми позабытую. Ее пугает Тьма… Она не видит ее, но чувствует, как она нависает над Бабушкой, растопыривается уродливым облаком над их безопасным диваном и набухает, набухает чернотой…
— Она выживет? Она выживет? — беспрестанно спрашивает Друг у всех мужчин по очереди.
А они рассеянно отвечают:
— Вроде, должна…
И снова звякает железо и стекло, что-то падает на пол, и вдруг раздается Бабушкин короткий мучительный вдох.
— Лялечка, я здесь! — кидается к ней Друг, расталкивая мужчин, но они отстраняют его и мрачно спрашивают Бабушку:
— В больничку поедете?
— Поедет! — поспешно отвечает за нее Друг. — Еще как поедет! А носилки у вас есть?
В комнате оказывается странная узкая кровать на высоких блестящих ногах с колесами, мужчины вместе поднимают Бабушку и кладут сверху. Мила мельком видит ее неузнаваемое маленькое лицо, повернутое к Другу:
— Мила… Ты — Милу… Нужен уход… Кормить… Там, в холодильнике… Ей нельзя одной… Ключи… — шелестит она.
Он машет на Бабушку обеими руками, будто ловит белых бабочек:
— Да разберусь я! Ничего с твоей Милой не сделается! Ты, только, ради Бога не волнуйся! Тебе нельзя волноваться!
И все. Одна Мила. Нет Бабушки. И никого нет. Только День. Но он никогда ничего не говорит.
Друг возвращается нескоро, только когда снова пришла и исчезла короткая, совсем светлая Ночь. Ждала-то Мила, конечно, Бабушку. Она не могла представить себе ее лицо, но в целом образ в голове получался ясный: что-то большое, доброе и родное… Мила положила голову на Бабушкину подушку и так пролежала долго-долго…
Но вот дверь в прихожей кто-то открывает, слышится звяканье ключей… Мила не кидается, как всегда, навстречу, а наоборот, прячется поглубже под одеяло, потому что знает, что это не Бабушка. Точно так же, как раньше, когда бабушка шла домой, Мила узнавала об этом задолго до того, как та подходила к двери. Так, ниоткуда. И было ей радостно.
