— Смотри, какая горбатая спина! А ноги — длиннущие! Жуть!
— А мне даже нравится! — храбро отвечала тогда Бабушка.
— Не придумывай. Чему тут нравиться? — отмахивались от нее. — Но, раз уж ты взяла ее… Вот сама и любуйся…
Бабушка надевает такой знакомый, пахнущий ими обеими халат — и только тогда позволяет обнять себя. Она осторожно похлопывает Милу по боку, сидя на диване, и тихонько рассказывает ей:
— Знаешь, где мы с Димой были? На выставке…
Мила сердито трясет головой: ей непонятно — на чем они были? Она знает, что такое — «на диване», «на столе», «на подоконнике»… А вот — «на выставке»? Получалось, что Бабушка и ее Друг сидели или стояли на чем-то, чего Мила не могла даже вообразить, — и это ее сердило.
— Н-ны? — уточняет она.
— Ах, да, тебя кормить пора! — спохватывается Бабушка и тотчас встает.
Мила опрометью мчится за ней на кухню, даже забегает вперед от нетерпения: сейчас будет весело и вкусно! Бабушка положит Миле на тарелку теплой вареной телятины, нальет попить… А еще Мила любит сгущенку, Бабушка иногда наполняет ею маленькое блюдечко и говорит:
— Вот хоть и знаю, что вредно тебе, а не могу не побаловать…
Но сегодня нет никакой сгущенки, и телятины тоже нет — Бабушка быстро кладет в Милину тарелку что-то не очень вкусное, жесткое, а себе тарелку не достает, за стол не садится — не получится, значит, поесть с ней за компанию… Мила все равно начинает быстро и жадно насыщаться — потому что не знает наверняка, удастся ли поесть в следующий раз… Может, этого никогда уже не получится! А бабушка отстраненно стоит у окна, совсем не смотрит на свою девочку, взгляд ее устремлен туда, во двор, где в не черной и не белой ночи только горит далекое маленькое окошко. Она думает, что там ее Друг, и никак не возьмет в толк, что ему туда ну никак, просто никак не поместиться! Бабушка быстро-быстро постукивает по подоконнику своими блестящими маленькими коготками и коротко, тревожно вздыхает.
— Ах, Мила! — наконец-то говорит она. — Нельзя нам дальше бездействовать, надо что-то делать! Ведь он же уморит его! Самым настоящим образом уморит!
Она тихонько стонет, сжав кулаки и припав головой к раме, — и Мила пугается: Бабушке больно?
— Господи! — уже в голос зовет Бабушка. — Хоть Ты подскажи мне, научи, что делать! Ведь Ты-то знаешь, как я люблю его, как хочу помочь — а он такой глупый, такой наивный, как все мужчины! — она спохватывается: — Ой, прости меня, Господи, я не Тебя имела в виду!
Вот это Мила понимает: Бабушка обращается к Кому-то, Кто главнее ее, Кого не видно и не слышно, но Сам Он всех видит и слышит — всегда. Его можно только чувствовать, но не все это умеют. Бабушка — умеет. И Мила тоже. Даже лучше, чем Бабушка. Только она не может Его ни о чем попросить, но ей это и не нужно, в отличие от Бабушки. Потому что Мила убеждена: ты Его еще и не попросишь, а он уже и Сам знает, чего ты хочешь. Только не всегда дает. Но Ему виднее. И с Ним не поспоришь. Не то, что с Бабушкой…
А та сжимает голову обеими руками и замолкает, изредка всхлипывая. Мила давно уже оставила свою тарелку, и стоит рядом, изо всех сил прижимая голову к ее плечу:
— М-м… М-м… — утешает она. — Уни-и-и… Уни-и-и…
— Звони? — переспрашивает Бабушка, серьезно глядя на Милу. — Молодчина. Всегда подашь хорошую идею…
Она стремительно идет к телефону, Мила — трусцой — за ней. Вот еще одна вещица, которой ей никак не постигнуть. Держит человек такую маленькую коробочку около уха и говорит, говорит… Никого перед ним нет, а он отвечает, как будто кто-то что-то спрашивает… Странно… Это называется «позвонить» ему или ей. Вот Мила никогда никому не звонит. И ей тоже. А вдруг однажды позвонят? Как она будет разговаривать, если не умеет? Она пристально смотрит на Бабушку и ловит каждое ее слово:
— Вот, Мила посоветовала позвонить тебе… Ты улыбнулся?.. Да, я специально сказала так, чтобы ты там улыбнулся… На самом деле я хотела тебя спросить… Тебе, случайно, не нужно о чем-нибудь со мной поговорить? Я имею в виду — о важном… О самом важном… Нет, не по телефону… — она долго молчит, но Мила не мешает, понимая, что Бабушка слушает. — Конечно, можно… — наконец, говорит Бабушка. — Ну, какое там сплю… Ты ведь отлично знаешь, что мой рабочий день в это время только начинается… Приходи сейчас, я жду, очень жду!
День? Мила с сомнением смотрит на окно: давно уже пришла Ночь. Правда, похожая на День, но все-таки Ночь. А когда она приходит, то в доме никогда никто не появляется. Может быть, Бабушка ошиблась? Или она, Мила? А может, кроме Ночи, прийти кто-то еще?
И правда, скоро появляется Друг. Мила встревожена нарушением обычного порядка вещей, бегает из кухни в комнату и обратно, вопросительно смотрит то на Бабушку, то на Друга — но им явно не до нее:
— Если не хочешь ложиться спать, — на ходу бросает ей Бабушка, — то просто сядь и сиди тихо, не мешайся тут…
Но ничто не может заставить Милу уйти в комнату и покорно забраться под их с Бабушкой одеяло. Она остается на кухне и, как ей велено, устраивается на своем собственном стуле с мягким ковриком, сидит прямо и, вытянув длинную розовую шею, напряженно смотрит на обоих людей за столом. Они пьют ужасную гадость под названием «кофе» — Мила один раз тайком попробовала из бабушкиной кружки — так потом никакая вода не могла смыть мерзкую горечь! — а Друг еще и пускает вонючие серые струи дыма. Без перерыва! И Бабушка не просит его не пускать свой дым в сторону девочки! Но Мила все равно не сердится на Друга. Она откуда-то знает, что он хороший, и от него иногда приятно пахнет, и он один умеет погладить Милу по ее лысой голове так, что ей это нравится, не хочется голову отдернуть, а его — ударить, как некоторых… У него белые волосы на голове и лице, низкий успокаивающий голос… С ним Миле уютно. И Бабушке, наверное, тоже. На ней уже нет яркого халата, а есть платье — такое не красное, а немножко потемнее… Мила не очень разбирается в цветах. Они все для нее похожи, кроме белого, серого, желтого и красного… Ну, еще она немножко отличает синий — такого цвета дерево во дворе и еще небо иногда… «Смотри, какое небо сегодня синее!» — сказала когда-то Бабушка, показав вверх за окно, — и Мила поняла и запомнила. А волосы у Бабушки не пойми какие — темнее Дня и светлее Ночи; это все что знает про них Мила, но ей очень нравится…
— Ты еще совсем молодая женщина, — грустно говорит между тем Друг. — Тебе и пятидесяти, кажется, нет… Ведь нет? Есть? Никогда бы не подумал… Ты яркая, эффектная… Талантливый переводчик… Самодостаточная… На что я тебе сдался, скажи на милость? Ты ведь через год локти себе кусать начнешь… А меня вообще возненавидишь… Ты хоть знаешь, сколько мне лет? Да я пень старый — в отцы тебе гожусь! И нищий, кстати… Всю жизнь — «кушать подано», пенсия минимальная… Сейчас вот эпизод в сериале обещали — так от счастья покраснел на кастинге, как мальчишка!
«Кушать подано» — это Мила понимает очень хорошо! Так говорит Бабушка, ставя перед ней полную тарелку, когда бывает в хорошем настроении. Девочка вздрагивает, но своей тарелки нигде не видит: наверное, опять что-то не так расслышала!
— Я тебя люблю и никогда не возненавижу, — отвечает Бабушка, и голос ее дрожит. — И мне все равно, сколько тебе лет. Я хочу жить и умереть с тобой, всего хочу с тобой… Но у меня сердце разрывается каждый вечер, когда я ложусь здесь спать в безопасности и думаю, что ты там в одной квартире с чокнутым наркоманом, и тебе некуда деться! Что он в любой момент может просто зарезать тебя — и даже не понять, что натворил!
— «Всего» со мной может и не получиться… — мрачно произносит Друг и делает большой глоток их ужасного кофе. — Машинка моя — того… Не очень уже и работает… А тебе еще нужно — в твоем возрасте…
Ну, положим, машинка, у них с Бабушкой есть и своя, думает Мила, — обойдемся. Большая, белая, с круглым окошком, которое открывается, чтобы можно было запихнуть туда разные тряпочки. А потом тряпочки крутятся там со страшным воем и шумом, Миле немножко боязно, но она все равно стоит прямо перед окошком и упорно смотрит на мелькание тряпок, напрягшись всем телом и готовая сразу убежать, если машинка вдруг сорвется с места и поскачет по коридору. «Расшалилась наша машинка… — смеется тогда Бабушка. — Что, Мила, страшно тебе?».
