— Да-а, действительно не успели… — с деланым огорчением протянул Борис.

Жена его тоже облегченно выдохнула:

— Да, жалко… — и сразу оживленно прибавила: — А ты заметил, что когда едет трамвай, то это всегда как музыка? Ни у автобуса, ни у троллейбуса, ни, тем более, у грузовика такого нет. А трамвай — прямо музыкальная шкатулка на колесах. Тут тебе и звон, тут и деревянные ложки, и…

— Тебе надо было на учительницу не математики, а музыки идти, — улыбнулся «муж», к которому, как только выяснилось, что скоро попасть домой им заказано, вновь вернулась обычная уверенность «бывалого» дипломника из Техноложки. — Если этот красный гроб на колесах тебе музыкальной шкатулкой кажется…

— Как жаль, что ты не слышишь… — печально отозвалась Кира.

— Впрочем, я тоже не всегда… Это бывает только когда во мне что-то такое обостряется… Не могу объяснить… Ты ведь не поверишь, если я скажу, что своя музыка есть даже в высшей математике… — (при мысли об этой заковыристой науке, Бориса, дважды пересдававшего ее на третьем курсе, слегка передернуло). — Вот, например, формулы… Тебе никогда не казалось, что они напоминают звезды? В смысле, когда вся черная доска в аудитории бывает исписана уравнениями, то, если прищуриться, — это, как созвездия на звездном небе: так же притягивают и страшат немножечко…

— …и примерно так же понятны, — в тон ей протянул Борис и улыбнулся: — Фантазерка ты все-таки у меня… — и добавил бодрости в голос: — Ну что — к Неве? Как раз тут и выйдем к Крузенштерну… — и он начал горячо, с подробностями, рассказывать Кире, как мальчишкой тайком бегал сюда купаться, потому что за памятником — самое глубокое место Невы у берега, так что, ныряя вниз головой, почти не рискуешь свернуть себе шею; а мелкое, наоборот, у Сфинксов — там раньше можно было купаться, даже матери с детьми, бывало, у ступеней плавали, но потом милиция гонять стала — то ли из-за того что утопленники все же были делом нередким, то ли Академия Художеств напротив, иностранцы смотрят — неловко…

Невозмутимый Крузенштерн вырос перед ними на фоне старой притопленной баржи — и на Бориса снова непредсказуемо накатило:

— А что?! Сейчас, можно сказать, жарко. Эх, тряхну стариной!.. — и он решительно взялся за пуговицы пиджака, меж тем как в голове пронеслась неожиданная и, определенно, правильная мысль: «Вот она мою ногу и увидит заранее — при самых обычных обстоятельствах — ну, искупаться решил человек… Тогда потом не так страшно будет…».

Поэтому напрасно новобрачная цеплялась за руки неуклонно раздевавшегося в первую брачную ночь супруга, взывая к нему: «С ума сошел! Не позволю!» — он остервенело-весело сорвал праздничную рубашку, запутался в преждевременно упавших брюках, чуть-чуть попрыгал на здоровой ноге, высвобождая пострадавшую — и, зажмурив глаза, быстро заковылял по траве большим неуклюжим карлой. На краю он, как смог, сильно и отчаянно оттолкнулся — и неловко ухнул топориком в забыто холодную воду великой терпеливой реки. Мощное ледяное течение жестко зацепило его за ребра, ослепило неожиданной темнотой, туго сдавило на миг, будто гигантский змей, останавливая сердце, — и вдруг разжалось и выплюнуло на свет и воздух. Вернувшийся слух ухватил пронзительное, словно утиное кряканье: «Бор-ря! Бор-ря! Бор-ря!» — это надрывалась, стоя у самого края с подобранной юбкой, будто готовясь к прыжку, встревоженная Кирочка. Борис подтянулся на руках и уселся на травянистом обрыве:

— Ну что ты всё — «Боря, Боря»? Заладила. Уж и искупаться нельзя. И тебе советую. Очень освежает, между прочим… — страшное прошло, и теперь снова можно было говорить спокойно.

Они медленно дошли до Дворцового моста, обогнули Эрмитаж — надо же, еще и покрасить не успели, а бордовая краска уже слезает! — прошлись вокруг колонны по площади Урицкого. Борис сжал руку жены:

— Помнишь?

Она загадочно-счастливо кивнула:

— Да. Там еще под аркой еловый лес сделали. И Волк с Красной Шапочкой ходили под руку — смешно, да? И еще ворона была — та, с сыром, помнишь? А я пригляделась, смотрю — а это не ворона, а ворон, потому что парень. И сыр у него был картонный…

Они вновь повернули к набережной.

— Почему это все люди такие праздничные сегодня? — оглядываясь кругом, спросила Кира. — Все девушки такие нарядные, парни в костюмах… И взрослых почти нет — одни милиционеры — и те какие-то веселые. А вон — слышишь? — поют!

Откуда-то, действительно, вполне стройно грянуло: «Широка страна моя родная, много в ней лесов полей и рек…». Супруги разом обернулись и увидели идущих под руки неровной шеренгой парней и девчонок — к ним на ходу присоединялись другие и подхватывали: «Я другой такой станы не знаю…».

— Где так вольно дышит человек! — хором выкрикнули, поравнявшись с ними, Кира с Борисом и помахали ребятам.

— Вспомнил! — Борис остановился и шлепнул себя по лбу. — Сегодня же у детей — выпускной! Еще девчонки на Васильевском за трамваем бежали! А ты уж, наверное, вообразила, что это в честь нас в городе праздник, да? Ну, признавайся — да? — он со смехом теребил ее. — А это всего лишь детский бал!

Он с таким удовольствием произнес это уничижительное «детей», что уже преднамеренно прибавил снисходительное «детский» вместо лояльного «школьный» — и стало все кругом легко и понятно: к нему это давно и окончательно не относится. Он теперь взрослый женатый человек — ну, прихрамывает немножко, какое это имеет значение! Он зимой защитит диплом и станет инженером, а жена его через год — учителем. Они станут честно трудиться, и вскоре государство выделит им хорошую собственную комнату, так что уже не надо будет прятаться за шкафом от мамы. И у них, конечно, родится здоровый крепкий сынишка, которого он будет водить за руку вдоль Невы, смотреть с ним на корабли, а еще года через три — кудрявая голубоглазая дочурка, и Кира станет повязывать ей на макушку пышный розовый бант…

Они перешли мост лейтенанта Шмидта, одобрительно глядя вперед и вверх на замершие в теплом небе аэростаты: это ведь тоже хорошо, что и в такую мирную ночь идут своим чередом военные ученья, это значит, что те, кто нужно, — не спят и несут свое вечное дежурство, охраняя воскресный покой трудового советского города.

Напротив Академии Художеств стоял с открытой дверью и опущенными стеклами казенный серый автобус — и туда весело запрыгивали один за другим ребята постарше — уже не школьники по виду, а студенты или молодые рабочие.

— Вы откуда и куда? — пританцовывая, крикнула им Кира.

— Из Москвы! — охотно отозвалась румяная девушка в белом беретике, бесшабашно сдвинутом на ухо. — На экскурсии здесь, белые ночи ваши смотрим! Сейчас — на Острова едем! Айда с нами!

— Айда! — преувеличенно бурно согласился Борис, хватая Кирочку за руку.

Несчастная нога его давно уже отчетливо ныла от долгой ходьбы, в чем он закономерно предпочитал не признаваться, и отрадной показалась мысль протянуть страдалицу под чье-то сиденье и тайком помассировать. Ему это вполне удалось, когда, проезжая вдоль Невы, песню про нее с ходу как-то не вспомнили и запросто переключись на другую, не менее известную реку:

— Красавица народная, — гремела их «музыкальная шкатулка», — Как море, полноводная,/Как Родина, свободная,/Широка, глубока, сильна!.. — а Борис, не участвуя в самодеятельности, старательно растирал место давнего перелома.

На Островах они от шумных москвичей отбились — хотя и там гуляющих было хоть отбавляй. Искоса поглядывая на побледневшее личико жены, Борис вдруг понял, как же она устала за минувшие сутки: вся эта утренняя нервотрепка в Загсе, последующая суета со свадебным угощением, потом испытание бурным ужином, принудительным весельем… И, наконец, эта незапланированная прогулка — а все потому, что деваться молодоженам принципиально некуда, кроме как к матери за шкаф, — вроде бы, и у всех так, а только… Не по-людски как-то, вот что. Не сядешь, не поговоришь, не обнимешь…

— Давай на пляж… — тихо предложил он. — Хоть отдохнем немного, а там и трамваи пойдут… — поколебался и добавил: — До Смольного доберемся — мама уже на работу уйдет, никто не помешает… — все-таки запнулся, — выспаться…