— Или же Аполлон Ростиславович просто приложил недостаточно усилий, — вмешался я. — Разрешите мне попробовать.

Защитное плетение, которое я рассмотрел ещё вчера, поддалось легко. Для вида я ещё раз крутанул в замке отобранный у Аполлона Ростиславовича ключ и распахнул дверь.

— Прошу вас.

— Ха! — прокомментировал Зубов.

— Вот что значит хозяйская рука, — восхитился Лукич.

Родственники их не слушали. Они бросились в кабинет так поспешно, что столкнулись в дверях, как будто завещание дожидалось наследников лёжа на столе, а имущество дяди предназначалось тому, кто первый его схватит.

Но бумаг на столе мы не увидели. Дядин кабинет представлял собой обиталище бывалого, матёрого чиновника, который даже дома, выйдя на пенсию, не пожелал расстаться со старыми привычками.

Книжные шкафы до потолка, опрятный стол с письменным прибором и настольной лампой, глобус на высокой тумбе, стоящий под висящей на стене картой — такой же, как в кабинете Корша. Мне показалось, что даже цветные флажки расположены так же. Удобный кожаный диван, кресла для гостей.

А бумаг на столе не было. Родственники издали дружный вздох разочарования.

— Ящики стола! — сказал Аполлон Ростиславович. — Наверняка завещание там.

Варвара Филипповна и Зинаида Андреевна это предположение горячо поддержали. Они бросились к столу, вытащили ящики, разложили прямо на ковре, и принялись перебирать бумаги. Разместиться при этом все трое постарались так, чтобы прикрыть собой от конкурентов рассматриваемые листы.

Я в поисках участия не принимал. Не потому, что мне было сложно разогнать стервятников, — при желании сделал бы это без труда. Но меня куда больше, чем завещание, пусть эта бумага и имела ко мне самое непосредственное отношение, занимал дядин архив. Я рассудил, что такая громоздкая вещь вряд ли уместится в ящике стола.

Зубов, не дождавшись драки, заскучал, плюхнулся на диван и принялся раскуривать трубку. Принцесса легла рядом с диваном, не сводя зоркого взгляда с наследников. Поверенный, всем своим видом изображая, что происходящее — дело семейное и его не касается, уселся в кресло и развернул газету. А я, воспользовавшись тем, что на меня перестали обращать внимание, надел «регента».

Прежде всего я убедился, что не ошибся: ни в ящиках стола, ни в его глубине ничего магического не содержалось, тайников не было. А значит, архив хранился не там. Я пустился в обход кабинета.

По результатам осмотра пришёл к неутешительному выводу: если завещание не отыщется среди бумаг, лежащих в столе, то на обшаривание книжных полок у родственников уйдёт не один день. Шкафы были тесно уставлены книгами, на полках громоздились как старинные фолианты, так и самые новейшие издания.

Судя по наполнению полок, чтением художественной литературы дядя не увлекался. Среди книг преобладали справочники, словари, энциклопедии, были сложены стопками журналы, вырезки из газет и бухгалтерские книги. Магические заклятия шкафы не защищали, и я рассудил, что архив находится не здесь. Но где же тогда?

«Не туда смотришь», — сказал Захребетник.

А в следующее мгновение я увидел сам.

Тумба под глобусом! На вид — обычная подставка из тёмного дерева, но если приглядеться, можно увидеть потайную дверцу без ручки. А если смотреть сквозь «регента», то заметишь плетение на дверце — не менее надёжное, чем то, что я снял с входной двери.

Я посмотрел на родственников.

Зинаида Андреевна обнаружила папку с почтовой корреспонденцией и трясла перед родственниками тощей стопкой рождественских открыток — как и сказал Лукич, самых дешёвых, по десять копеек штука. Впрочем, Варвара Филипповна и Аполлон Ростиславович даже такими трофеями похвастаться не могли и на Зинаиду Андреевну глядели волками.

Я рассудил, что корреспонденцию, заслуживающую внимания, дядя вряд ли стал бы хранить вперемешку с открытками от Зинаиды Андреевны, и подходить к родственникам не стал.

У меня чесались руки открыть тумбу. В том, что с замком справлюсь если не я, то Захребетник, сомнений не было. Меня останавливало присутствие наследников. Если я сейчас, при них, извлеку из тумбы архив, решение будет единодушным: завещание находится среди этих бумаг, а моя цель — подло его похитить.

Понятно, что статус коллежца защитил бы меня от любых посягательств, но Корш приказал о принадлежности к Коллегии не сообщать. Представителю Госуправления, который сюда рано или поздно прибудет, совершенно не нужно знать, что бумаги покойного увёз Михаил Дмитриевич Скуратов. Формально мы, Московское управление, к дядиному архиву касательства не имеем.

Это первая причина. А вторая — дядя убит. И я пока не понимаю, явилось ли это следствием жадности кого-то из родственников или же внезапно возникшей в Госуправлении потребности добраться до архива.

«А может быть два в одном, — заметил Захребетник. — Кому-то из родственников предложили изящно, так что комар носу не подточит, устранить зажившегося на свете дядюшку. Родственник получит если не наследство, то денежное вознаграждение от заказчика, а бывшие коллеги Егорова — архив».

Я вынужден был признать, что эта версия не хуже других. А значит, изымать бумаги тем более нужно скрытно.

Надеюсь, что завещание действительно хранилось в столе, и когда наследники его отыщут, из кабинета уберутся. Все — кроме того, кому, возможно, заплатили за смерть дяди.

Я снова оглядел родственников. Они продолжали азартно копаться в бумагах. Если среди них и был тот, кого интересовал архив, эта задача для него отступила на задний план — своя рубаха ближе к телу.

Хорошо, что они так заняты и на меня по-прежнему не обращают внимания.

Я присел в кресло рядом с поверенным. Афанасий Петрович опустил газету и вопросительно посмотрел на меня.

— Михаил Дмитриевич?..

— Вы даже запомнили, как меня зовут? — улыбнулся я.

— О, ну что вы. Я слышал о вас немало, с покойным Николаем Никаноровичем мы были дружны. Я знаю, что, несмотря на дальность родства и существенную разницу в возрасте, общались вы тесно. Я так радовался, когда в жизни старика появились вы! Он словно вторую молодость обрёл. Стал бодр, энергичен, всегда с нетерпением ждал писем от вас и сам с удовольствием писал. Искренне рад познакомиться, Михаил Дмитриевич. — Поверенный учтиво наклонил голову. — Хоть и весьма прискорбно, что произошло это при столь печальных обстоятельствах.

— Рад знакомству, — поборов нахлынувшее смущение, пробормотал я. — Не беспокойтесь, Афанасий Петрович, выпытывать у вас содержание завещания я не намерен. Понимаю, что вы обязаны хранить профессиональную тайну.

— Не сомневался в вашей порядочности, — важно кивнул поверенный. — Благородного человека сразу видно. Хотя должен заметить: вы единственный из наследников, кто не обратился ко мне с этим вопросом.

— Вот как? — Я кивком указал на родственников. — Вы дружны и с ними?

— О, нет. Все эти люди, хоть и родня Николаю, но… Как бы вам сказать…

Я улыбнулся.

— Не утруждайтесь, я понял. Тесно вы общались только с дядей?

— Да, верно. — Толоконников с облегчением кивнул.

— Но у вас ведь наверняка есть что сказать о каждом? — продолжил я. — В силу вашего рода занятий и профессиональной проницательности.

Толоконников польщёно улыбнулся.

— Вы правы. Но дело тут не в профессии, просто город у нас небольшой. Все друг друга знают и делами соседа интересуются куда больше, чем собственными.

— Будьте добры, поделитесь со мной. Мне хотелось бы понимать, чего ждать от этих людей.

— Что ж, с удовольствием. Николай, полагаю, был бы рад, что я оказываю услугу его любимцу. — Поверенный прищурился и посмотрел на сидящих на полу. — Варвара Филипповна, как вы знаете, вдова надворного советника. Дама весьма благопристойная, в обществе уважаемая, но имеющая слабость — любовь к единственному сыну. Илюшенька рос необыкновенно избалованным и вил из матери верёвки даже при жизни отца. А уж когда его не стало, вовсе сел матери на шею, вертел ею, как хотел. Уехал в Москву, прокутил наследство, доставшееся от бабки, а недавно вернулся — в долгах как в шелках. У Варвары Филипповны уже и дом заложен-перезаложен, и всё прочее имущество до последних, извините, башмаков, а сынок слышать ничего не хочет — снова и снова требует денег.