— Вон там! — сказала вдруг Василиса. — Свечение.

Перелесок закончился внезапно, за ним открылась небольшая поляна. На краю её росло толстое, в три обхвата, ветвистое дерево. А на ветвях…

— Ого! — присвистнул кто-то из Распашных. — Вот это выставка!

Их было не меньше десятка — обнажённых красавиц с распущенными волосами и рыбьими хвостами, рассевшихся на раскидистых ветках так, словно более удобного места и представить себе нельзя. Русалки то и дело принимались хохотать — до нас доносился мелодичный, заливистый смех. От девушек исходило зеленоватое свечение, и на дереве было светло как днём.

Староста, судя по всему, хоть и не был магом, красавиц тоже видел прекрасно. Он дёрнулся было к ним, но я не позволил, удержал.

— Ой, — увидев русалок, растерянно пробормотала Василиса. — Они… Они…

Девушка смущённо отвернулась.

— Это, Василиса Петровна, у ихнего похабного племени так положено — в натуральном виде находиться, — крякнув, солидно разъяснил Василисе Соболев. — По-иному они не показываются.

— И правильно делают, — глядя на русалок во все глаза, в один голос объявили близнецы.

Яшка, судя по горящему взору, был с ними совершенно солидарен.

— Отставить разговоры, — скомандовал я. — Наша цель — определить местонахождение колдуна.

— Это мы мигом, ваше высокоблагородие, — пообещал Соболев.

Однако ни «мигом», не даже два часа спустя никаких следов, которые могли бы привести к колдуну, мы не обнаружили.

— Да как же так… — обескуражено пробормотала Василиса. — Они будто прямо на дереве выросли! Как яблоки.

— Скорее уж как жёлуди, — поправил я. — Это не яблоня, а дуб.

— И магия присутствует только на ветках, — подтвердил кто-то из Распашных. Они вместе с Соболевым и Яшкой закончили осматривать поляну. — Мы всё кругом обшарили, но больше ничего нет. Ни намёка.

«Я тоже нигде больше магию не чувствую, — признался Захребетник. Он, конечно же, не спал. — Девчонка права: создаётся впечатление, что нечисть не поднимали. Как будто она тут сама по себе появилась. Да ещё не какая-нибудь, а басурманская. Тьфу!»

«О чём ты? — удивился я. — Почему басурманская?»

«Потому что наши скрепные русалки, Миша — с ногами, а не с хвостами. Стыдно не знать такие вещи! А эти какие-то посторонние».

«Совсем хорошо, — пробормотал я. — Мало того что взялись непонятно откуда, так ещё и посторонние! Как такое вообще может быть? Как может существовать морок без привязки к колдуну?»

«Представления не имею. Я тоже, если бы сам не увидел, не поверил бы. Но тем не менее — вот тебе дерево, вот тебе девки. Как говорится, получи и распишись».

«Хочешь сказать, что ты мне помогать не будешь?»

«Да чем я помогу? Я сам пока ничего не понимаю».

Староста между тем предпринял очередную попытку вырваться и устремиться к вожделенному дубу. Я крепче перехватил его плечо. А русалки, заметив оживление, начали принимать соблазнительные позы и маняще потянули к мужику руки. Мы их не интересовали — видимо, из-за экранирующих магию амулетов нас они просто не видели.

— Развейте морок, — приказал я. — Следов колдуна, как мы убедились, нет, и бессмысленно надеяться, что они появятся. Хватит уже человека мучить.

— Да где ж он мучается, ваше высокоблагородие, — фыркнул кто-то из Распашных. — Он наслаждается! Вон как глаза горят.

Близнецы покатились со смеху.

— Фи, — пожурила Василиса. — Как вам не стыдно? Этот человек ни в чём не виноват! Без амулета сопротивляться мороку способен только маг, да и то не всякий. Дозвольте мне развеять морок, ваше высокоблагородие?

— Действуй, — кивнул я. — Сдаётся мне, у мужской части отдела рука на такое не поднимется.

Мужская часть отдела дружно вздохнула.

Василиса принялась произносить заклятие. Плетения Глаголов у неё неизменно выходили ровными, чёткими и изящными — как буквы в тетради круглой отличницы.

Плетение растянулось, опоясало дерево, а затем превратилось в сеть. С последним словом Василисы она вспыхнула искрами, осветив всю поляну, а когда искры погасли, русалки исчезли. И тут же стало темно. Пришлось зажечь магические огоньки.

Я посмотрел на старосту. Блаженное выражение с его лицо пропало вместе с русалками. Мужик зажмурился и потряс головой.

— А? — сказал он, осоловело глядя на меня. — Это чёй-то мы тут?

— Уже ничего, — буркнул я. — Русалки, как видишь, исчезли. Это был колдовской морок, мы его развеяли.

— Угу, — сказал староста и надолго задумался. После чего осторожно спросил: — А вы этаким манером любую чертовщину разогнать можете?

— А что, у вас ещё русалки есть? — оживились Распашные.

— Не. Русалок больше нету. А кот — ну, что кот? — Староста смотрел на меня, но рассуждать принялся сам с собой. — Ерунду, конечно, болтает, но ведь иной раз бывает, что и угадывает! Вот, скажем, в запрошлую неделю поповская старшая дочь спросила: придёт ли Прошка, у которого скобяная лавка, ко мне свататься? Да и, ежели подумать, как ей было не спросить? Она хоть и поповская дочка, и батюшка строго-настрого запретил к чертовщине приближаться, но младшие-то сёстры обе замужем, а эта всё в девках сидит. Любопытно же! Кот и говорит: завтра придёт. И что бы вы думали? Пришёл! Только не Прошка из скобяной лавки, а бобыль Кузьма из Городнихи, у которого рыло набок сворочено. И не на другой день пришёл, а через неделю. Да и с батюшкой они вроде как по приданому не сговорились… Но ведь пришёл же!

«Не Иванов, а Рабинович, не в лотерею, а в карты, не миллион, а три рубля, и не выиграл, а проиграл», — загоготал Захребетник.

— Стоп, — оборвал я его и заодно поток старостиного красноречия. — Что за кот? Чей он?

Староста вздохнул.

— Да в том и дело, ваше благородие, что ничейный. Сам по себе кот. По виду обыкновенный, только не с кошками по весне орёт, а вовсе даже по-человечески болтает.

— Угу. И давно этот кот болтать начал?

Староста развёл руками.

— Да кто ж его знает, ваше благородие. Может, он от рождения такой, а может, недавно выучился. Когда у нас появился, уже говорящий был.

— Появился? — переспросил я. — Так же, как русалки?

— Ну да ж, я и говорю. Вместе с ними на голову свалился, господи прости, и такой же светячий. Днём его нету, только по ночам видать.

— Магические явления одного порядка, — важно прокомментировал Яшка.

Соболев одобрительно кивнул.

— А чего ты сразу про кота не сказал? — накинулся я не старосту.

Тот развёл руками.

— Дак вы про кота не спрашивали. Сказали, к русалкам сведи — я и свёл. А кот, он не здесь. Он в другой стороне, за выгоном.

— Ну так веди в другую сторону!

Через выгон, где днём пасли коров, мы шагали глядя под ноги, чтобы ни во что не наступить. А неутомимый староста продолжал болтать.

— Только, ваше благородие, перед тем как вы кота изведёте, дозвольте ему вопрос задать? Очень важное у меня есть дело, да всё никак спросить не соберусь.

— Ну ещё бы ты собрался, если вместо кота к русалкам бегаешь, — рассмеялся кто-то из Распашных. — Там у тебя, небось, дела поважнее!

Я на вопрос старосты не ответил. Меня осенила другая мысль.

— Послушай, любезный. А может, у вас тут и ещё какая нечисть имеется? Не только русалки и кот?

— Много, ваше благородие, — охотно подтвердил староста. — Мы ведь почему жалиться начали? Потому что житья от этой чертовщины вовсе никакого не стало, вот почему.

Соболев за моей спиной проворчал, что нет ничего удивительного в том, что из рапорта, переданного Коршу, невозможно понять, о чём речь. Если жалобы староста излагал таким же манером, как нам сейчас, странно, что в подмосковном ведомстве в принципе кто-то что-то ухитрился за ним записать.

— Так. И кто тут у вас ещё завёлся? Змей Горыныч?

Староста помотал головой.

— Никак нет, ваше благородие, змеёв у нас не водится. Ужи разве что, да и те только по весне выползают на солнышке греться. Вот ежели, скажем, в Городнихе — там да! Там у них болото рядом. И гадюки ползают, и…