— Понял. А вы?

— Я с бутылкой.

Я достал из сумки литровую бутыль с зелёной этикеткой, в которой оставалась четверть, и отвинтил крышку. Хелат пах медью и уксусом, он был неразведённый и густой. Разводить было некогда и, главное, незачем: лить его на мох было бессмысленно, его надо было втирать, и втирать там, куда мошка сядет первым делом, где теплее всего: в бедро у лазейки и в грудь под ветвью. Я налил хелата в ладонь и, подойдя к зверю, провёл мокрой рукой по мху у лазейки, сверху вниз, по росту, вдавливая. Мох впитал. Я налил ещё.

«…ты…»

— Я, — сказал я. — Лежи.

Боец встал в пяти шагах от зверя, со стороны тропы, развернув трубку распылителя к лесу, и ждал.

Рация ожила у него на груди.

— Лист пошёл.

Я не видел, что происходило в подполе, и, в общем, не хотел. Я видел тропу, лес по обе стороны от неё и сухую землю под деревьями, в хвое и в солнечных пятнах. Полминуты ничего не было.

Потом хвоя у тропы пошла серым.

Она шла низом, по земле, как и говорил боец, полосой шириной с дорожку между грядками, без звука, и шла быстро, ровно, без рывков, как вода на полу, который наклонили в нашу сторону, и деться ей было некуда, кроме как сюда, к четырём тоннам тёплого мха.

— Давай! — крикнул я.

Боец дал. Распылитель зашипел. Перед полосой на землю лёг веер мелких капель. Там, где полоса в него вошла, остановилась. Серое на земле стало тёмным, потом бурым. Я увидел, как первая её треть осыпается в хвою и как остальное, не дожидаясь, обтекает мокрое место с двух сторон, по дуге, и идёт дальше.

— Правее! Правее бери!

Он взял правее. Вторая треть легла в хвою. Третья прошла.

Она дошла до зверя за три секунды. Я стоял у бедра и видел, как серое поднимается по мху от земли, по ноге, к лазейке, туда, где я мазал, и как мох под ней темнеет. Я плеснул хелата из бутылки прямо на серое, не жалея, и провёл ладонью.

Коповник встал.

Четыре тонны встают не сразу. Я почувствовал это подошвами: система дёрнулась на ветви, Денисов сказал «держу», бедро надо мной пошло вверх, и лазейка, в которую вчера входил человек, ушла вверх на два метра вместе с моей рукой. Я убрал руку. У меня над головой были ветви костяка, толстые, с мою талию. Теперь между ними можно было ходить.

— Михаил Алексеевич! — крикнул Денисов где-то справа. — Держу!

— Держи!

Серое ушло выше. Оно шло по мху вверх, к груди, к Ядру, туда, где я не мог достать, стоя на земле, а я полез за ним: пациент встал со стола, значит, врач идёт следом. По ветви бедра, наискось, хватаясь за мох, который был сухой и держал. Бутыль я зажал в зубах за горлышко. На высоте двух метров, где бедро переходило в корпус, я упёрся ногой в развилку, вынул бутыль изо рта и вылил остаток на мох перед серым, по всей ширине, от ветви до ветви.

Серое вошло в мокрое и остановилось.

Я видел это близко, в двадцати сантиметрах от лица, и видел, как оно умирает: перестаёт течь и темнеет, становясь обычной неживой пылью, и как мох под ним, намокший от хелата, зеленеет прямо на глазах, так же, как вчера под водой из ручья. Последняя полоса осыпалась мне на руки и на куртку. Я её стряхнул. Это была уже просто пыль.

Коповник стоял. Я висел у него на бедре, как монтёр на столбе, с пустой бутылкой, и слышал, как внизу Денисов говорит зверю «тихо, тихо, тихо».

Потом Коповник лёг.

Он лёг медленно, подогнув ту ногу, на которой я висел. Я успел слезть, пока бедро не легло на землю, отошёл на три шага и только тогда посмотрел вокруг. Поляна была в серой мёртвой пыли, слоем по всей траве до тропы. Боец стоял с распылителем у ноги и смотрел на зверя. Денисов стоял у катетера с системой в поднятой руке, и катетер держался.

— Держу, — сказал он на всякий случай ещё раз.

— Молодец. Давай замер.

Он положил ладонь на мох, посмотрел на браслет.

— Сорок четыре.

Два пункта. Я ожидал худшего. Я положил ладонь рядом с его рукой. Мох под ней был тёплый, сухой, и в нём больше не было ничего постороннего.

«…лес…»

— Лес, — повторил я. — Ладно. Пусть лес.

Боец поднял рацию.

— Владимир Константинович. Брод. Прошла, встретили, осыпалась. Зверь встал и лёг. Доктор цел.

— Ком в контейнере, — ответила рация голосом Сафонова. — Крышка закрыта. Идём к вам.

Все они пришли через десять минут, с Дроновым впереди, и он остановился на краю поляны там же, где стоял утром, и посмотрел на пыль, зверя, и на меня. У меня были серые руки по локоть и серая куртка, а пустую бутыль с зелёной этикеткой я так и держал в руке, не зная, куда её деть.

— Сорок четыре, — сказал я.

Дронов прошёл по пыли к зверю, присел, взял щепоть с травы и растёр между пальцами. Потом достал из кармана пробирку, набрал в неё пыли, заткнул и убрал.

— То, что ушло, было больше того, что мы взяли на лист, — сказал он. — Сафонов, вы видели?

— Видел, Владимир Константинович. Докладываю: ушло не десять процентов. Ушла половина.

— Половина, — повторил Дронов, глядя на зверя, который лежал с закрытыми глазами, и мох на нём на солнце был зелёный. — Половина пошла на Ядро, и Ядро её сняло. С четырьмя тоннами и четвертью бутыли хелата.

Он поднялся и вытер пальцы о куртку, как утром.

— Теперь жгите, — сказал он Сафонову. — Грибницу. Сарай целиком, с подполом. Егерю скажите, что можно.

Сарай горел полчаса. Матвей облил его из канистры по периметру, не заходя внутрь, Сафонов бросил спичку. Дерево, старое, сухое, занялось сразу, с гулом. Белый дым пошёл столбом вверх, потом чёрный от масла в подполе. Сенклер стоял с вёдрами и смотрел на свой сарай, который он не строил, и ни разу не повернул головы ко мне. Денисов стоял рядом со мной, с блокнотом, и записывал время.

Коповника от сарая не было видно за лесом. Ни одна полоса серого от огня к броду не пошла. Я проверил это сам, сходив к зверю в середине пожара и в конце. Сорок четыре. Лес.

Когда крыша рухнула внутрь и огонь пошёл на убыль, Дронов, стоявший всё это время у избы, сказал, ни к кому не обращаясь:

— Отчёт я напишу сам.

Во дворе Кувалды не было.

Саня выскочил из подъезда и сразу посмотрел туда, куда смотрел бы сам, если бы был собакой и бежал: в арку. Арка была пустая. Он пробежал её насквозь, вылетел на улицу и встал. Улица шла в обе стороны, по ней ехали машины, по тротуару шли люди с сумками. Серого пса с рубцами на морде среди них ни справа, ни слева не было.

— Кувалда! — крикнул он, и две женщины обернулись на него.

Он побежал направо, до перекрёстка, потому что угол справа был ближе. На углу стоял дворник с тележкой и смотрел на светофор.

— Собака не пробегала? Большая, серая, без поводка?

— Пробегала, — дворник не отвёл глаз от светофора. — Туда. К рынку.

— Давно?

— Только что.

Саня побежал к рынку. До него было два квартала. Он пробежал их так, как не бегал со школы, и на втором квартале понял, что после четырёх ночей в клинике ноги у него идут отдельно от головы.

У ворот рынка сидели на лавке три женщины с пакетами и обсуждали что-то своё. Он остановился перед ними, держась за бок.

— Собаку не видели? Серая, большая…

— Видели, — сказала одна. — Как не видеть. Вон туда побежала, вдоль рядов, к мясному. Там гоняют.

— Не гоняют, — возразила вторая. — Там Валя стоит, она кости бросает.

— Это бездомным она бросает. А этот с ошейником был.

— Так вы его видели? С ошейником? — Саня уже шёл вдоль рядов.

— Я ж говорю, видели…

У мясного ряда стояла Валя, с ножом и в фартуке. Пса у неё не было. Пёс был, как сказала она, минут пять назад, постоял, посмотрел, кость брать не стал и ушёл дальше, за павильон, к мусорным бакам, а там дальше гаражи, и оттуда уже кто его знает.

За павильоном были баки, за баками гаражи, за гаражами дорога. Саня обошёл баки, заглянул между гаражами, крикнул «Кувалда!» так, что из-за ближнего забора залаяла мелкая, чужая собака, со злостью на весь мир, и больше никто не ответил.