— Нормально. После боя они всегда едят, — я спустился с крыльца на ступеньку ниже, подальше от двери. — Что Екатерина Андреевна?

— Так я и говорю. Она сказала, курьер доехал до райцентра в начале седьмого, провизорша все тридцать пересчитала, по одному, залог отдала, расписку порвала при нём. Курьер уже едет обратно, залог у него. Мих, он туда на такси ездил, две тыщи в один конец, Екатерина Андреевна сказала, с тебя.

— С меня, — согласился я. — Фургон?

— Вот. Я Костяну позвонил, сказал, что фургон мне нужен до утра, у меня тут груз, который разгружать можно только ночью. Он поорал. Потом сказал, чтоб к восьми утра был у него с полным баком, а то он мне что-то оторвёт, я не расслышал что. Я согласился.

Я представил двор клиники: фургон задом к двери, тент на месте, Саня у борта с телефоном. Пока всё шло так, как я сказал.

— Правильно, — я посмотрел на часы: до ночи Сане было чем заняться. — Выгружать будешь ночью, когда во дворе никого. До этого проверь все камеры, и Екатерину Андреевну отправь домой. Пусть отдыхает. Ты один справишься?

— Мих, я с драконом. Он сам идёт. Я ему дверь открою и отойду в сторону.

— Вот и отойди. Позвонишь, когда он будет внутри.

— Позвоню. Мих, а ты где ночуешь?

— У Сенклера, — ответил я.

Саня присвистнул. Я нажал отбой, пока он не успел что-нибудь к этому добавить, и постоял на крыльце, глядя на улицу. Уже горели одинаковые и недешевые фонари. За последним домом стоял лес, а в лесу у меня с сегодняшнего дня была задача.

Денисов уже умылся, в сенях. Умывальник был старый, с педалью, вода шла холодная, и Денисов плескал её себе на лицо горстями, подолгу, с закрытыми глазами. Я подождал, пока он закончит, снял куртку и подставил руки.

— Михаил Алексеевич, — вытираясь, сказал Денисов у меня за спиной. — Можно вопрос?

— Нужно.

— Вы с ним как будто давно знакомы. С Сенклером. Он с вами говорит не так, как с Матвеем и не так, как говорил бы с чужим врачом. И вы с ним тоже. Я не лезу, просто…

— Лезешь, — я намылил руки до локтя. — Это нормально. Я у него денег занимал. На клинику.

Пауза за моей спиной была такая, что я услышал, как капает кран.

— Вот как, — сказал Денисов. — Я не знал.

— Ты и не мог знать. Об этом знают два человека, не считая меня, и ты теперь третий. Никому не рассказывай. Это и секретом назвать трудно, просто незачем.

— Я понял.

Он сказал это тем же голосом, каким в клинике говорил «понял, своими силами», и я знал, что он не расскажет. Денисов не умел врать, и для молчания этого хватало.

Полотенце на крючке было чистое, глаженое, и я вытер руки, не думая, кто в этом доме гладит полотенца. Из-за двери в кухню шёл запах бульона и чего-то копчёного, и это было важнее.

— Ты есть хочешь? — спросил я Денисова.

— Я с утра не ел, торт не в счёт. Пил из ручья. Там вода хорошая, я проверял браслетом.

— Значит, хочешь.

Я вышел в кухню и остановился в дверях.

Стол стоял посреди кухни, тот же, за которым мы днём разводили хелат, только с него убрали бутыль и канистру, а на скатерти Сенклер расставлял тарелки. Он делал это сам, без суеты, каждую на своё место. На столе лежало копчёное мясо, нарезанное толсто, и стояли две миски под крышками. Сковороду с рыбой он поставил ближе ко мне, грибы и хлеб к Денисову, бутылку без этикетки к себе. Я мысленно прикинул, во что это обошлось бы в городском ресторане с дичью. Выходило тысяч на двенадцать на троих, если не считать того, что в городе такого не подают.

— Садитесь, — Сенклер поставил последнюю тарелку и снял с крючка полотенце, которым вытер руки. — Кирилл Андреевич, вот сюда. Михаил, напротив.

Денисов сел на край стула. Я сел нормально. Крупные, вислоухие собаки Сенклера, лежали под столом и не смотрели на нас. Сенклер снял крышку с ближней миски, и из неё пошёл пар.

— Пельмени, — сказал он. — Из косули. Косуля моя, осенняя, та, что висела в коптильне, вы её не видели, Михаил, вы тогда другую зашивали. Фарш рубленый, не молотый, через мясорубку косулю портить нельзя, она сухая. Лук, сало кабанье, немного, перец. Лепил в субботу, морозил. Это, — он снял вторую крышку, — Кабан. Тушёный. С брусникой. Рыба из моей воды, ниже брода, хариус, Матвей утром взял. Грибы, опята с той самой вырубки, прошлогодние.

Он говорил это другим голосом. Днём, у сарая, он говорил «генератор» и «лес мой», слова у него выходили по одному. Сейчас он говорил предложениями, с подробностями, которых никто не спрашивал, глядя при этом в миску. Таким я видел его один раз, у Гольдмана над Речным, и тогда решил, что мне показалось.

— Опята с вырубки, — повторил я.

— Прошлогодние. Тогда не было генератора.

Я начал с пельменей. Они были крупные, неровные, с защипом в три пальца, и когда я разрезал первый, бульон вышел наружу, и я понял, что следующие полчаса ни о каком ядроеде думать не буду.

Сенклер налил из бутылки без этикетки по стопке всем троим. В стопке было прозрачное, пахло можжевельником, и я выпил свою до дна, потому что отказаться от первой стопки в этом доме после этого дня было бы хамством. Можжевельник был хороший. Я поставил стопку донышком вверх.

— Всё, — сказал я. — Одну.

— Почему? — Денисов уже тянулся за второй.

— Потому что мне в девять к зверю, в полночь к зверю и в три к зверю, и считать проценты. И потому что ты, Кирилл, с шести утра на ногах, в лесу и по аптекам, на двух кусках торта и воде из ручья, и у тебя сейчас на нуле сахар, печень пустая, и каждая стопка идёт прямо в кровь, минуя всё, чем нормальный организм её задерживает. Через полчаса ты будешь пьян от двух. Это физиология, а не мораль.

Денисов выслушал меня, кивнул, сказал «понял» и выпил вторую. Сенклер выпил свою, не глядя на меня. Я взял хлеб. Моих лекций в этом доме не слушали, и, честно говоря, после пельменей из косули я не очень на этом настаивал.

Дальше шёл разговор ни о чём. Сенклер спросил Денисова про дорогу из города, Денисов рассказал про лужи на колее. Сенклер сказал, что лужи там с мая. Денисов спросил, сколько лет дому, Сенклер ответил «сто сорок» и больше ничего про дом не сказал.

Потом они каким-то образом вышли на собак, у Сенклера свои две под столом, у Денисова в детстве спаниель, и с этого места они говорили уже без меня, потому что чьи собаки лучше, это тема, в которой врач-диагност никому не нужен.

Под столом я достал телефон и написал Олесе.

«Не приеду сегодня. Ночую в Бродах, ставим зверю систему, замеры каждые три часа, Денисов отстоял сутки, я его сменяю. Завтра буду к обеду. Как Шторм?»

Ответ пришёл, пока я дописывал последнее слово, будто она держала телефон в руке.

«Миш, ты поел? Нормально поел или опять бутерброд над раковиной?»

«Пельмени из косули. Сенклер лепил сам».

«Тогда ладно. Шторм съел твой носок, левый, я его вытащила. Он скучает. Где спать будешь?»

«Дадут. Тут дому сто сорок лет, кровать найдётся».

«Ложись после трёх, не сиди до утра. Я тебя знаю. Люблю. Зверю привет».

Я прочитал это два раза и убрал телефон, потому что улыбаться в экран за чужим столом невежливо, а убрать улыбку с лица у меня не получалось. Потом достал снова и написал Сане: «Как?». Саня ответил через минуту: «Тихо. Спит под тентом. Екатерина Андреевна уехала. Камеры проверил, две. Жду полночь».

В девять мы с Денисовым вышли. Сенклер остался за столом, он сказал «идите», не поднимаясь, и налил себе третью. Парень с хозяйства, тот самый, что днем стоял у пикапа, довёз нас до брода при свете фар и ждал в кабине, пока Денисов показывал мне свои три точки на звере, а я снимал цифры. Ядро было на сорока трёх. Пар над мхом я уже не видел, я его чувствовал ладонью, тёплый, ровный, и слово через полминуты пришло то же, что вечером.

«…лес…»

Обратно ехали молча, Денисова начало развозить ровно по обещанному мной расписанию, и он сидел у окна и улыбался в темноту.

Сенклер за столом не двигался с места, только бутылка стала легче. Он посмотрел на нас, когда мы вошли, и спросил: