— Два куска, — уронила Смолина. — По одному от каждого. Пусть сравнит и напишет заключение.

Люба посмотрела на неё, не поняв, шутка ли это, Смолина доела свой кусок с каменным лицом, и Люба явно решила, что не шутка. Саня уже тянулся за фольгой на прилавок, Марина выдала ему рулон с таким видом, будто фольга идёт в тетрадку отдельной строкой.

Петрович съел кусок Олесиного торта и кусок Любиного, молча, один за другим, вытер пальцы салфеткой, взял у Ксюши ручку и написал на той же салфетке одно слово. Салфетку он подвинул на середину стола. Слово было «первый». Какой торт он ел первым, все видели.

— Ну знаете, — сказала Люба.

— Я ела оба, — Олеся даже не улыбнулась. — Любовь Степановна, ваш правда вкусный. Для магазинного.

— Для магазинного, — повторила Люба, и я увидел, как она прячет улыбку в чашку. — А на следующий статус я сама испеку, — добавила она, отставив чашку. — Шо вы думаете, я не умею? Я в Ростове на свадьбы пекла, по три яруса. Ото ж некогда было, сынок, у меня стойка.

— Следующего статуса не будет, Любовь Степановна, — заметил я. — Выше клиники только Фам-центр.

— Та и до него доживём, — отмахнулась она.

Пухлежуй у ног Петровича не получил ничего с обоих тортов и лёг на его ботинок: хоть так.

Саня завернул два куска в фольгу, плотно, прижав края, достал из кармана маркер и написал на фольге «Денисову», большими буквами, потом подумал и добавил «не вскрывать».

В шесть утра во дворе было темно, как в четыре. Фургон Костяна въехал под арку задом, с выключенными фарами, Саня шёл перед ним и махал рукой, пока задний борт не встал в двух метрах от двери со двора. Ближе не позволял водосток. Костян вылез, посмотрел на дверь, на Саню, на меня в халате поверх куртки, ничего не спросил и ушёл курить на улицу. Саня лез на борт с тентом, я держал ему край.

Коридор у нас получился минут за десять. Синий тент шёл от верхней кромки борта к дверному косяку, Саня прихватил его скотчем, с боков мы спустили полотнища до земли и придавили их ящиками из подсобки. Внутри стало темно и пахло скотчем. Два метра от порога до борта, полметра просвета над головой. Я прошёл его сам, туда и обратно, пригибаясь, и решил, что для того, у кого крылья больше корпуса, это проходимо, если крылья сложить.

Я открыл стационар своим ключом. Вэллор лежал на том же месте, где я его оставил вечером, головой к двери, и глаза у него были открыты.

«Ты ходил по коридору два раза, — пришло мне в голову. — Я слышал. Он держится».

— Держится, — подтвердил я. — Идёшь сам, крылья сложены, в фургоне сено, ложишься головой к кабине. Саня закрывает. Дорога три часа.

«Я знаю, сколько дорога».

С верхней полки стеллажа над ним Феликс, нахохленный, с опущенными веками, объявил на весь стационар, что проводы революционного элемента на выездное задание проводятся по форме и по ней он их проведёт. Форма состояла в том, что он спланировал на спинку кушетки, вытянулся во весь рост и произнёс:

— Товарищ дракон. Трудовой коллектив клиники провожает вас в поле. Возвращайтесь с победой или не возвращайтесь. Второе нежелательно, я лично отвечаю за учёт личного состава.

«Я вернусь, комендант. Сиди на полке».

Нюша из своего бокса не подняла головы. Паскаль проступил на кафеле над умывальником, посмотрел на дверь, на меня, на мою сумку и открыл было рот.

— Нет, — отрезал я. — Ты остаёшься. Эклер в субботу, как договорились.

Он снова стал цвета кафеля и пропал.

Вэллор тяжело встал: поднял голову, за ней передние лапы и уже на них, с видимым усилием, корпус. Двести килограммов, если считать по корпусу. Он прошёл мимо меня в дверь, в коридор, сложив крылья вдоль спины, и в тенте под пологом исчез целиком, только хвост ещё какое то время тянулся за ним по порогу. Фургон под его весом просел на рессорах. Саня, стоявший с той стороны у борта, выдохнул «ё-моё» шёпотом и захлопнул створку.

Тент мы снимали вдвоём, быстро, не сворачивая, Саня сунул его в кабину комом. Ключ от стационара я оставил на стойке для Смолиной, с запиской, что можно открывать. Костян докурил, сел за руль, довёз нас до поворота на набережную и там вылез, Саня пересел на его место, а Костян пошёл к метро, так и не спросив, что у него в кузове.

Через час, на трассе, когда за окном стало серо и Саня перестал ругать разметку, в голове у нас обоих прозвучало:

«Он ведёт так, будто сзади не груз, который нельзя трясти, а впереди пост, который нельзя проехать быстро».

— Я нормально веду! — Саня дёрнул руль и тут же выровнял. — Мих, скажи ему!

— Он прав, — сказал я.

Саня замолчал на километров двадцать. Я воспользовался тишиной и ещё раз проговорил ему легенду: в фургоне лаборатория, приборы, Сенклеру и Матвею мы ничего не показываем, Саня из кабины не выходит, пока я не скажу, и не говорит ничего, что не касается дороги.

— А если он спросит, чего я такой зелёный?

— Скажешь, что укачало.

— Меня не укачивает.

«Укачивает», — отозвалось в голове, и Саня больше не спорил.

Усадьбу я узнал по шлагбауму, за которым в прошлый раз стояли джипы. Сейчас шлагбаум был поднят, у калитки стоял Сенклер, в куртке, без шапки, с руками в карманах, и смотрел, как к дому сворачивает фургон. Матвей стоял за ним, с ружьём за спиной. Я вылез первым.

— Ричард, — я протянул руку. — Доброе утро.

— Михаил, — он коротко кивнул. — Рассказывайте.

— Лаборатория, — я кивнул на фургон. — Я с ней к броду, к зверю, на весь день. Денисов там. У меня просьба, важная: в лес сегодня никого, включая Матвея. Я буду работать с Ядром, это тихая работа, и любой посторонний шум её сорвёт. Если что-то понадобится, я позвоню, связь у ручья есть, одна палочка.

Сенклер смотрел на фургон. Фургон был старый, с мятым крылом, с наполовину закрашенной надписью «Грузоперевозки» на борту, и ничем не выдавал лабораторию. Из кабины на Сенклера смотрел зелёный Саня и не выходил.

— Посмотрим, — произнёс Сенклер.

Потом перевёл взгляд на меня, помолчал и добавил:

— Матвей. Деревня и дорога. В лес не ходить, пока доктор не вернётся.

— Понял, — отозвался Матвей.

— Что в кузове? — спросил Сенклер уже спокойно.

— Приборы, — ответил я. — Тяжёлые. Вечером покажу, если будет время.

Он кивнул и больше не спрашивал. Я сел в кабину, и Саня тронулся, не дожидаясь команды, так аккуратно, что Сенклер у калитки, по-моему, в первый раз за это утро усмехнулся.

Дорога к броду шла лесом, по колее от квадроциклов, с двумя лужами, которые Саня переехал по краю. Минут через пятнадцать между стволами показалась вода и Денисов, на берегу, в куртке, с браслетом на руке и с ведром. Он поднял руку. За ним, у самой воды, лежал Коповник.

Он лежал так же, как лёг, на четырёх, с ладонью на земле, и сено на его груди медленно поднималось и опускалось. Мох на ладони был бурый до середины. Когда мы подъехали, ладонь оторвалась от земли сантиметров на десять, повисела и легла обратно.

Я вылез, не хлопая дверью. Денисов подошёл.

— Пульсация прежняя, — доложил он. — Семь утра, восемь тридцать. Воды выпил полведра. На шум вот так, ладонью, и всё.

— Хорошо, — я кивнул ему. — Саня, задом к берегу. Метров на десять от него, не ближе.

Саня сдал назад, остановился, заглушил мотор. Стало слышно ручей. Денисов смотрел на закрытые створки фургона, и я видел, что он всё понял ещё вчера по телефону и сейчас только ждал, когда я скажу.

— Открывайте двери, — сказал я.

Саня открыл обе створки и отошёл к кабине, не поворачиваясь к фургону спиной.

Вэллор вышел не сразу. Я слышал, как он поднимается в кузове, как под ним ходят рессоры. В проёме показалась голова, и он мягко спрыгнул на берег, на все четыре лапы. На траве он выглядел меньше, чем в стационаре. Маленьким, выходит, был стационар.

Он расправил крылья. Денисов рядом со мной отступил на полшага и сдержался.

Коповник поднял голову.

Он поднимал её так же медленно, как в прошлый раз поднимал локоть на звук моторов: сено на макушке поползло назад, под ним открылись маленькие прищуренные глаза, направленные на дракона. Потом поднялся корпус. Ладонь оторвалась от земли, вторая рука подтянулась из-под кипрея. Встал целиком на четыре опоры.