— Крылья больше корпуса, — сказала она. — Намного. По размаху он уже не пони, он лошадь. Я хочу его измерить, когда проснётся, и хочу, чтобы вы при этом были рядом, Михаил Алексеевич, потому что он вас слушает, а меня нет.

— Это я вам могу обещать. Про остальное поговорим после приёма.

— После приёма, — она кивнула, подняла сумку на плечо и вышла в кабинет. В дверях я увидел, что она улыбается. Такое при мне с ней бывало редко.

Бокс с маленьким дракончиком стоял у стены, накрытый, в полуметре от драконьего хвоста.

Я поднял покрывало. Зверёк не спал, он сидел в сене и жевал, и когда я откинул край, он поднял голову и посмотрел на меня, не прекращая жевать. Кожа у него была розовая, тёплая, без корок. На дне бокса, прижатая к стенке, лежала записка Петровича, на тетрадном листе, карандашом: «7.20. Соскоб. Осадка нет. Ест. В проходе дракон, обошёл. П.»

Я перечитал последнюю фразу. Петрович в семь утра обошёл дракона, взял соскоб и ушёл в лабораторию, и всё, что он счёл нужным об этом сообщить, уместилось в три слова. Я протянул зверьку руку, он понюхал и вернулся к сену. Ксюша подошла и встала рядом.

— Можно? — спросила она.

— Можно.

Она протянула руку, и зверёк, не раздумывая, подставил ей бок. Это он делал только с ней, меня он всякий раз обнюхивал. Ксюша гладила его двумя пальцами, по голой кожице. Я смотрел на кожу под её пальцами, она была ровная и сухая, ни одного пятна.

— Динамика хорошая, — сказал я. — Пять сеансов, соскоб пустой, ест, тёплый. Если бы его завтра привезли ко мне первый раз, я бы сказал, что это здоровый зверь, которого зачем-то побрили.

— А владелец?

— А владельца нет.

— А кто тогда…

Она не договорила. Я опустил покрывало.

— Кто его подкинул, написал два обращения и позвонил в редакцию, — сказал я. — Это один вопрос, Ксюша, или три разных, я не знаю. Я знаю одно, это сделано всерьёз. Зверя третьего уровня не достают с барахолки, обращение в надзор от скуки не пишут, и в редакцию по ошибке не звонят. Кто-то потратил на это деньги и время, чтобы клиника оказалась там, где она сейчас, с актом, с лысым зверем без хозяина и со счётом, который некому выставить.

— Кто?

— Если бы я знал на сто процентов, я бы не стоял тут с покрывалом в руках.

Из приёмной в коридор вышел Саня, с тем же следом от прищепки на переносице, и лицо у него было цвета стационарного кафеля.

— Мих, — сказал он, прислоняясь к стене. — Есть фургон.

— Когда? — я повернулся к нему.

— Завтра. С утра. Костян даёт на день, вечером назад. Сегодня не может, у него сегодня перевозка, он до ночи. Я с семи звонил, я всех обзвонил, у Левчика вообще нет никого на сегодня, у Пашки машина сломана, он врёт, у Костяна правда перевозка, я проверил. Завтра, Мих. Раньше никак.

— Хорошо, — кивнул я.

— Чего хорошо? — Саня моргнул.

Я и сам не сразу понял, чего. Ехать сегодня означало грузить двести килограммов дракона в чужой фургон без сена, воды и набора, с Саней за рулём после бессонной ночи. Лишний день появился сам, из-за того, что нет машины, и я решил взять его, раз дают.

— Значит, есть день, чтобы подготовиться. Сено, вода, набор, брезент, дорогу продумать. Это лучше, чем ехать сегодня с тем, что есть, — я посмотрел на него внимательнее. — Ты спал?

— Не-а, — он помотал головой.

— Иди спать, — я кивнул на подсобку.

— Мих, а дракон… — Саня оглянулся на стационар.

— Дракон спит, и ты иди. В подсобке раскладушка. Через четыре часа подниму, будем грузить сено.

Он не стал спорить. Это был верный признак, Саня спорит всегда, кроме тех случаев, когда у него нет сил даже на это. Он протащился мимо меня в подсобку, а Пухлежуй, услышав его шаги, вылез из-под драконьей груди, зевнул и пошёл следом.

Когда я, выходил из стационара, у меня в кармане зазвонил телефон. Денисов.

— Михаил Алексеевич, доброе утро. Замер сделан, пульсация прежняя, мох по краям без изменений, — он докладывал по порядку, как по листку, и голос у него был другой, чем вчера, ниже и ровнее. — И ещё. Сенклер приехал. Ночью, на машине. Он сейчас с Матвеем у шлагбаума, они ходили к холму вместе, он смотрел.

— Как он? — спросил я.

— Он спокойный. Матвей при нём тоже спокойный. Честно говоря, мне самому как-то легче стало, когда он тут. Я, наверное, не должен так говорить про него, он всё-таки…

— Должен, — перебил я. — Ничего тут странного. Один врач в лесу с четырьмя тоннами ферала и егерём — это не штат. Теперь слушай. Завтра мы приедем.

— Кто мы? — не понял Денисов.

— Я и Вэллор.

В трубке стало тихо. Я слышал, как Денисов дышит и как где-то у него за спиной работает двигатель на холостых.

— Михаил Алексеевич, — произнёс он осторожно. — Я правильно понял?

— Правильно, — я отошёл подальше от стойки, чтобы Люба слышала поменьше. — Он вырос, вышел и требует везти его в Броды. Остановить его я не могу, объяснять почему, долго. Он поедет в фургоне, с нами. И вот что важно, Кирилл: о нём никто не должен знать. Ни Матвей, ни Сенклер, ни люди из деревни. Никто.

— Но как? — голос у него дрогнул на втором слове. — Он же… Они увидят. Матвей у шлагбаума сутками. Сенклер ходит к холму сам. Я не могу спрятать…

— Ты не будешь прятать. Ты расскажешь легенду.

— Какую? — он всё ещё не верил.

— Простую. Завтра приезжает Покровский с лабораторией на колёсах. Фургон, в нём аппаратура, пробы, реактивы, то, чего нельзя везти в багажнике. Ставим фургон у холма, работаем из него. К лесу в это время никому не подходить, потому что аппаратура чувствительная и потому что ферал. Сенклер установил это в пятницу сам, до понедельника в лесу никого. Пусть продлит до вторника. Матвей на шлагбауме. Всё.

Денисов молчал какое-то время.

— Это запросто, — сказал он совсем другим тоном. — Это я могу. Я скажу Сенклеру про аппаратуру, он сам предложит оцепить. Он любит, когда порядок. Матвею скажу, что к фургону подходить нельзя из-за эфирного фона, он поверит, он сам вчера спрашивал, не вредно ли подолгу стоять рядом с холмом.

— Вот и скажи, — я прислонился плечом к стене коридора.

— Михаил Алексеевич, — он замялся. — А он… дракон… он к Коповнику зачем?

— Говорит, поговорить, — я усмехнулся, хотя смешного в этом было мало.

— А Коповник ответит?

— Не знаю, Кирилл. Я даже не знаю, услышит ли он его. Завтра посмотрим.

Я положил трубку, запер стационар на ключ и постоял в коридоре. Из кабинета доносился голос Смолиной, она звонила кому-то по поводу поставки, из подсобки ничего, Саня уже спал. Люба за стойкой открывала запись.

На часах было двадцать минут десятого, и первый клиент дня стоял за стеклянной дверью с переноской в руках.

Первым оказался кролик-переросток с ушами разной длины, которого хозяйка, студентка в красной куртке, принесла с жалобой на то, что он третий день не даёт себя гладить.

Я смотрел его в кабинете, при закрытой двери, и за ту четверть часа, что я ощупывал ему спину, Ксюша дважды выходила в коридор проверить, заперт ли стационар. Он был заперт. Ключ лежал у меня в кармане халата, и я чувствовал его при каждом движении.

«…не трогай… больно спину… не трогай спину… и бок…»

У кролика оказался ушиб поясницы, он спрыгнул с дивана и приземлился на край коробки, хозяйка этого не видела, зато видела, что он потом полчаса не вылезал из-под кресла.

Я показал ей, куда нельзя нажимать, выписал мазь и покой на неделю и взял восемьсот рублей за осмотр, что для кролика было дёшево, а для студентки в самый раз.

Вторым принесли ежа с отросшим когтем. Хозяин, пенсионер с военной выправкой, держал переноску на вытянутых руках, объяснил, что ёж живёт у него на балконе четвёртый год и до сих пор ни разу не болел, и всё время осмотра стоял по стойке «вольно», разглядывая плакат с анатомией Ядра. Коготь я подрезал за две минуты, ёж даже не свернулся.

Между ежом и следующим пациентом, который не пришёл, я выглянул в приёмную проверить, не изменилось ли что-нибудь.