— Конечно, умнее, и намного, — подтвердила Алиша. — Псевдоразум такого уровня разрешено ставить только на корабли аристократии сидхе. На Стрекозе позволено летать только аристократу. Она просто не станет слушать никого более низкого статуса.

Аристократ-старатель — это, я бы сказал, редкая птица. Если Алиша вдруг соберётся продать эту баржу, ей будет непросто найти на неё покупателя.

— И меня не станет слушать? — озадачился я.

— А тебя станет, — улыбнулась она. — Ты ведь тоже аристократ сидхе, помнишь? Пусть и чисто номинально, но Стрекозе этого достаточно.

Обратный путь выдался не таким уж весёлым. У меня было ясное чувство, что вместе мы больше не полетим, да и вообще дальше всё станет гораздо сложнее. Полностью выбросить эти мысли из головы у меня не получалось, и они здорово портили настроение. Алиша на меня тоже как-то странно поглядывала, и меня не оставляло ощущение, что она чего-то от меня ждёт. Я не понимал, чего именно, и это тоже действовало на нервы.

— Алиш, а сидхе добрые или злые? — вдруг ни с того ни с сего задал я дурацкий вопрос, сам толком не понимая зачем.

Она приподнялась на локте и уставилась на меня в полном изумлении.

— Ну и вопросы у тебя, Макс, — сказала она наконец. — Не знаю. Я даже насчёт себя не знаю, что ответить. Да и вообще, вопросы добра и зла как-то слабо связаны с реальной жизнью. Например, моя мама очень меня любит, но если встанет выбор между мной и интересами Дома, она не будет колебаться ни мгновенья. Добрая она или злая? Я не знаю ответа. Но к чему ты это спросил? И как этот вопрос у тебя вообще возник?

— Мне вдруг показалось странным, что принцесса тратит своё время на то, чтобы присмотреться ко мне и что-то разузнать, вместо того чтобы приказать вытряхнуть из меня всё, что я знаю, — ответил я честно. — Я ведь даже не стал бы ничего скрывать. Отчего такая удивительная деликатность?

— Это очень, очень правильный вопрос, Макс, — с удовлетворением сказала Алиша. — И конечно, мне придётся на него ответить.

В этот момент до меня со всей ясностью дошло, что я идиот. Алиша не может мне ничего рассказывать, но если я до чего-то додумаюсь сам, она ответит на прямой вопрос. Этого ей в вину поставить не смогут. Поэтому она ждёт, что я спрошу и дам ей возможность рассказать мне что-то важное, а я, как последний придурок, не хочу докапываться до неё с вопросами. Да если присмотреться, то сразу становится ясно, что Алиша при каждой возможности старается мне что-нибудь сказать. Вот, к примеру, она только что намекнула, что Владычица Трав не задумываясь отдаст её мне, если это будет в интересах Дома. Правда, сейчас мне нечего за неё предложить, но информация всё равно ценная.

— Видишь ли, сам по себе ты не представляешь какой-то ценности. Я имею в виду, для сидхе в целом — для меня ты ценность представляешь, конечно, — она с нежностью на меня посмотрела. — Для сидхе ты представляешь собой ценность исключительно как носитель лозы. Спрашивать тебя о чём-то большого смысла не было — что ты мог знать? Гораздо важнее было понаблюдать за тобой вблизи, чтобы оценить влияние лозы на твою психику.

— Ну и как тебе моя психика? — немного обиженно спросил я.

— Замечательная, — засмеялась она и поцеловала меня. — Мне нравится. Не обижайся, пожалуйста.

— Я на тебя вообще обижаться не могу, — улыбнулся ей я. — Да и не на что здесь обижаться. Но рассказывай дальше, пожалуйста.

— Здесь надо начинать издалека, — задумалась она. — Понимаешь, в чём проблема нашей расы: мы проигрываем людям. Когда мы это поняли на материнской планете, то ушли оттуда, захватив с собой горстку слуг. Но прошло совсем немного лет — тысяча? полторы? — и вот на одного сидхе уже приходится десять людей. Мы могли бы снова уйти, но если возьмём с собой людей, то всего лишь отложим проблему. А не взять с собой людей мы не можем — наше общество не в состоянии существовать без слуг.

— Почему? — удивился я.

— Из-за нашего слияния с миром, — объяснила она. — Если пеону понадобится новая пашня, он без малейших эмоций просто вырубит кусок леса. А для сида убить дерево — это долго заживающая душевная травма, понимаешь?

— Проблема, — согласился я.

— Или вот представим, сида в роли старателя. Он же не станет пилить карбонаты — зачем ему дешёвые минералы, если он без особого труда найдёт минералы намного ценнее? И кто тогда будет добывать углерод, кремний, железо?

— Я понял проблему, — кивнул я.

— Наше общество существует в гармонии с людьми — мы нужны им, они нужны нам. Вроде всё прекрасно, но рано или поздно дело закончится тем, что мы либо растворимся в людях, либо нам придётся опять бежать. Оба варианта плохи.

— Ограничение рождаемости людей? — предложил я.

— Довольно гнусная идея, не находишь? — она испытующе посмотрела на меня.

— Ещё как нахожу, — усмехнулся я. — Но когда речь идёт о выживании расы, все моральные критерии отходят в сторону. Наверняка вы такой вариант рассматривали.

— Рассматривали, конечно, — вздохнула она. — И отказались от него. Не по моральным соображениям, хотя и они сыграли некоторую роль. Главная проблема была в том, что в этом случае общество становилось нестабильным. Мы сейчас существуем как бы отдельно друг от друга, и даже в этой ситуации у людей присутствует некое подспудное недовольство, хотя мы крайне редко вмешиваемся в их жизнь. Если мы попробуем их настолько явно угнетать, неизбежно последует взрыв, в котором мы не выживем. Люди, скорее всего, тоже.

— И к какому решению вы пришли?

— Увеличивать численность сидхе — что нам ещё остаётся? Но каждый Дом видит решение по-разному. Осень ищет пути повышения фертильности женщин и способы общего увеличения либидо. Зима хочет отгородиться от популяции чистых людей и построить общество из двух каст: сидхе и полукровок-людей. В целом, кстати, очень жизнеспособная идея — в таком обществе вероятность рождения у пары полукровок ребёнка-сидхе будет довольно высокой, а у пары полукровка-сидхе она будет ещё выше.

— Но твоему Дому эта идея не нравится? — утвердительно спросил я.

— У нас есть очень большие сомнения морального плана. Не совсем ясно, как такое общество в конечном итоге будет выглядеть. Идея сама по себе кажется интересной, но не хочется опускаться до откровенной грязи. Лето внимательно смотрит, что получается у Зимы и Осени, но в целом нас привлекает более мягкий вариант.

— А что насчёт Весны? — полюбопытствовал я.

— Дома Весны не существует, Весна принадлежит всем. Так вот, Лето предпочло бы решение в форме полигамных браков с людьми, но без жёсткого кастового общества, как у Зимы. Однако здесь возникает огромная проблема: куда в таком варианте девать тех детей, которые родятся людьми? Какие у них будут права? Где они будут жить? Проблему долго пытались решить различными путями, но безо всякого успеха. И вот здесь в моём рассказе появляется Отец Зла, позор нашего Дома.

— Имя выглядит жутковато, — заметил я.

Раз он благополучно помер, то это всё-таки смертный, а не кто-нибудь вроде Сатаны, и это замечательно. Если бы он был жив, моё будущее было бы, скорее всего, печальным. Да там мой путь наверняка бы и закончился, в той самой медкапсуле.

— Прозвище, — пожала плечами Алиша. — Он им гордился, даже корабль свой назвал с намёком. Очень талантливый учёный, но его методы были не просто аморальными, а вообще преступными. Понимаешь, эксперименты с лозой проводить очень сложно. У взрослых её менять трудно и долго, а экспериментировать над ребёнком ни одна мать не позволит. Да и вообще это запрещено. Но Отца Зла ничего не останавливало. Не удивлюсь, если он и над детьми опыты ставил. Но вообще он занимался тем, что где-то добывал людей без лозы и вживлял в них свои экспериментальные варианты лозы. Из десяти пятеро умирали, трое сходили с ума, а двое выживали — в основном тоже ненадолго.

Понятно, местный доктор Менгеле.

— И как к этому относился Дом Лета? — спросил я.