Тень приблизилась, и я узнала силуэт Эрнеста.- Ты с ума сошел? Нас же могут увидеть-прошипела я, оглядываясь по сторонам и чувствуя, как моя тревога сменяется радостью от встречи.Мужчина шагнул ближе, и я почувствовала тепло его дыхания на своей коже.

- Прости, мне пришлось рискнуть, я не мог уехать не попрощавшись, произнёс он, обнимая меня за плечи.Я нахмурилась:- Уехать? Куда? О чём ты говоришь?- Марлен, меня забирают на фронт.Я замерла, словно время остановилось. Его слова прозвучали как гром среди ясного неба.

Сердце сжалось, а в горле застрял ком.- На фронт? – прошептала я, едва слышно, – Но ведь война только началась…Он кивнул, его глаза были полны решимости, но в них читалась и тревога.- Я знаю, что это неожиданно, но у меня нет выбора, – Его голос дрогнул, – Я должен идти.

Я почувствовала, как слезы подступают к глазам, но сжала зубы, стараясь не показать слабость.- Ты обещаешь вернуться? – спросила я, глядя ему прямо в глаза.Эрнест улыбнулся, но в этой улыбке было больше грусти, чем радости.

- Обещаю, – прошептал он, прижимая меня к себе, – Ты только жди меня, Марлен.Я кивнула, сжимая его руку, словно боясь, что он исчезнет прямо сейчас. Ветер трепал его волосы, и я запомнила этот момент – его тепло, его запах, его голос.- Я буду ждать, – сказала я, чувствуя, как сердце разрывается на части. – Всегда.

— Ты же знаешь, как это важно для меня, — прошептал он, — Я не прошу многого, — продолжил он, его голос стал мягче, почти шёпотом. — Просто пиши мне, Марлен, пиши каждый день, обо всём. Не забывай обо мне.

— Хорошо, — наконец выдохнула я.Он не говорил о своих чувствах, но я ощущала их в каждом жесте, в каждом слове.— Ты не представляешь, как долго я ждал этого момента, — прошептал он, рывком притянув меня к себе и накрывая мои дрожащие губы своими и я позволила ему это.Первый наш поцелуй с привкусом моих слёз и отчаяния...

24.

А дальше потянулись серые будни, наполненные тревогой и ожиданием вестей.Письма с фронта стали единственной радостью, разбавляющей монотонность жизни.

Каждое послание, написанное неровным почерком, было сокровищем, которое я перечитывала десятки раз, впитывая каждое слово, каждую строчку. В них звучали надежда и тоска, любовь и страх, но главное — обещание вернуться.

Но бумага не могла передать тепло его рук, а чернила — биение его сердца. И всё же эти строки были единственной нитью, связывающей меня с ним.Дни сливались в недели, недели в месяцы. Время тянулось медленно, как густая смола, но вести приходили редко.

Каждое молчание становилось для меня пыткой. В такие дни моё сердце сжималось от тревоги за него.Я ловила себя на том, что считаю часы, минуты, секунды, будто это могло приблизить его возвращение.Я писала ему в ответ, писала каждый день, как он и просил.

По ночам я просыпалась от тревожных снов, в которых он звал меня, но я не могла его найти. Проснувшись, я долго лежала в темноте, прислушиваясь к тишине, которая казалась зловещей. Где-то там, за горизонтом, он боролся за что-то важное, а я оставалась здесь, беспомощная, сжимая в руках пустоту.

А потом заболела моя девочка.И к моему беспокойству за Эрнеста прибавился дикий страх за дочь.Врачей не хватало, лекарств не хватало, даже с водой начались перебои.Каждый день я боролась с отчаянием, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы облегчить её страдания.

Температура не спадала, а её слабый голос, зовущий меня, разрывал сердце.Я сидела у кровати, держа её горячую руку, и шептала слова утешения, которые сама едва ли могла принять.Мы с Джоном не отходили от неё, но этого было слишком мало.Болезнь прогрессировала, словно сжирая её изнутри.Впервые в жизни мы чувствовали себя такими беспомощными.

Время текло медленно, каждая минута растягивалась в вечность. Её дыхание становилось всё тише, а взгляд — всё дальше, будто она уже видела что-то за пределами этой комнаты. Я сжимала её руку сильнее, как будто могла удержать её здесь, в этом мире, силой одной лишь своей любви. Но я знала, что это невозможно.

Джон стоял у окна, его плечи были напряжены, а лицо скрыто тенью. Он не плакал, но я видела, как его пальцы сжимаются в кулаки, как будто он пытался сдержать боль, которая рвалась наружу. Мы оба понимали, что теряем её, и это знание было тяжелее любого груза.

До последнего своего вздоха я помнила тот миг, когда она ушла. Её маленькая ладошка стала безвольной в моей руке, а мир вокруг потерял свои краски.Я сидела рядом, сжимая её пальцы, будто пытаясь вернуть хоть каплю тепла, в её хрупкое тельце.Моё сердце, казалось, остановилось в тот момент, когда её дыхание прервалось.

Я смотрела на её лицо, такое спокойное, будто она просто уснула, но знала, что это сон, из которого не проснуться. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь моими сдавленными рыданиями.Я не могла поверить, что её больше нет. Казалось, ещё вчера она бегала по дому, смеялась, обнимала меня своими тонкими ручками.

Теперь же остались только воспоминания, которые жгли изнутри, как раскалённые угли.Никто никогда не сможет понять ту боль, что испытывает мать, потеряв своё единственное дитя. Я знала, что теперь мне придётся жить с этой болью, нести её в себе, как вечный груз до конца моих дней.

25.

Я не знала, как можно пережить эту потерю.У меня словно вырвали с корнем сердце и душу, и теперь всё внутри адски болело и кровоточило.Я то слонялась, как приведение по городу, не зная куда себя деть, то металась в четырех стенах, как зверь запертый в клетке.

Всё вокруг напоминало мне о дочери и я не могла справиться с этой болью, что раздирала меня на куски.Каждое утро я просыпалась с надеждой, что это всего лишь кошмар, и, открыв глаза, я увижу её улыбающееся лицо. Но реальность встречала меня холодной пустотой, и от этого мне становилось ещё больнее.

Я пыталась заполнить дни делами, привычными заботами, но всё казалось нелепым и ненастоящим. Я просто существовала — это не было жизнью, это было лишь системой, которая продолжала работать, несмотря на сломленную меня.Время, казалось, остановилось — мир продолжал вращаться, но для меня всё скатилось в бездну.

Джон пытался поговорить со мной об этом, как-то меня утешить, но я уходила от разговоров и всё сильнее замыкалась в себе. Я была лишь тенью.Я смотрела в глаза людям, но они не видели моей боли, только внешнюю оболочку, привычную и безразличную.

Я тихо исчезала, будто размазывалась по углам своей собственной жизни.Каждый вечер я садилась на край кровати и смотрела на её пустую подушку, словно надеясь, что она вот-вот появится и скажет что-то. Но лишь зловещая тишина отвечала мне, громкая и непривычная, а мысли снова и снова возвращали меня к тому, что было.

По ночам я шептала её имя, звала её, срывая голос от крика и внутри меня что-то трещало и ломалось, как старый изношенный механизм.За окном шел дождь, и я думала, что, может быть, это слёзы неба, которое понимает мою печаль. Я бродила по паркам, смотрела на детей и сердце моё разрывалось от горя.

Джон не оставлял попыток достучаться до меня, надеясь что со временем моя боль притупится. Но в каждом его слове звучало отчаяние, и я знала, что не могу его обмануть.Однажды, когда он собирался убрать вещи Катарины, чтоб они не попадались мне на глаза, у меня случилась истерика.

Я бросилась к нему, вырывая из рук платье дочери, которое он уже собирался убрать в коробку. Слезы душили меня, а голос срывался на крик, но я не могла остановиться. Эти вещи были единственным, что осталось от нее, последним напоминанием о ее смехе, о ее тепле.

Джон пытался успокоить меня, но его руки дрожали, а глаза были полны боли. Он понимал, что не может забрать у меня это, не может лишить меня последней ниточки, связывающей меня с дочерью.

Я прижала платье к груди, чувствуя, как ткань впитывает мои слезы. Джон молча сел рядом, не решаясь прикоснуться ко мне. В комнате повисла тяжелая тишина, прерываемая только моими всхлипываниями. Он знал, что слова сейчас бессильны, что никакие утешения не смогут заглушить эту пустоту.Я сама уже не знала, где кончается моя сущность и начинается этот вакуум.