Резкий, дребезжащий звук будильника вонзается в мой мозг, вырывая из вязкого, липкого забытья. Я открываю глаза и несколько секунд просто смотрю в серый потолок жилого бокса, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Мое тело кажется налитым свинцом, каждая мышца ноет так, словно я всю ночь занималась тяжелым физическим трудом или пробежала марафон по арктической пустыне. Внизу живота — странная, пульсирующая тяжесть, а между бедрами — пугающая, влажная теплота, которая заставляет меня покраснеть даже в полном одиночестве.

Я сажусь на кровати, чувствуя головокружение. По привычке, привитой мамой еще в глубоком детстве, я тянусь к тумбочке за дневником. «Записывай все, Катерина — говорила она, — только бумага не соврет тебе о том, кто ты есть». Мои пальцы дрожат, когда я вывожу дату. Я пытаюсь сосредоточиться на профессиональных терминах, на анализе вчерашнего срыва, но мысли предательски соскальзывают в пропасть того сна.

Это был самый грязный, самый реалистичный кошмар в моей жизни. Я до сих пор чувствую на своей коже жар его дыхания и фантомную тяжесть его тела. Мне снилось, что Демитрий был здесь. Что его татуированные руки касались меня, а его губы... я непроизвольно сжимаю колени, чувствуя, как лицо обдает жаром. Мое тело предает меня, оно помнит те прикосновения с пугающей отчетливостью, оно отзывается тягучей сладостью на воспоминание о том, как во сне он довел меня до самого края. Это просто химия, просто стресс и действие того чая, пытаюсь убедить я себя. Это не может быть правдой.

В боксе становится невыносимо душно. Мне кажется, что стены до сих пор пропитаны его запахом, и я хочу немедленно охладиться, смыть с себя этот липкий морок. Я резким жестом скидываю с себя простынь, собираясь встать и дойти до душа, но замираю на полуслове, так и не издав ни звука.

На моих бледных бедрах, прямо там, где во сне я чувствовала хватку его пальцев, расцветают отчетливые, налитые багровой синевой пятна. Это не просто синяки — это метки. Глубокие, симметричные следы от сильных мужских пальцев, которые впивались в мою плоть с яростной жадностью. Я смотрю на них, и ледяной ужас сковывает мое дыхание. Я еще ничего не понимаю, мой разум отчаянно цепляется за рациональные объяснения — может быть, я сама сжимала свои ноги в конвульсиях сна? Но форма этих пятен... она слишком правильная. Слишком мужская.

Я провожу пальцами по одному из синяков, и по телу проносится электрический разряд боли и позорного узнавания. Если это был сон, то почему мое тело носит на себе следы его насилия? Почему я чувствую себя так, будто Демитрий Градов действительно был в этой комнате и забрал у меня то, что я так долго хранила в тайне от всего мира?

Этого не может быть. Мой мозг, выдрессированный годами логики и научного подхода, выстраивает баррикады отрицания. Это просто невозможно. Если одно его освобождение от кандалов в камере вызвало такую панику, блокировку всех уровней безопасности и вой сирен, то, как он мог оказаться здесь? Сектор «Зеро» отделен от жилых боксов милями бетона, датчиками движения и бронированными шлюзами. Даже если он купил здесь все, от начальника до последнего надзирателя, он не мог незамеченным пройти сквозь систему. Не мог.

Я вскакиваю с кровати, едва не падая от слабости в коленях, и бегу в крошечную ванную. Мои пальцы дрожат так сильно, что я едва попадаю по выключателю. Резкий свет ламп бьет по глазам, и я впиваюсь взглядом в зеркало.

— Нет... — этот звук больше похож на хрип раненого зверя.

Я оттягиваю ворот майки. На моей бледной шее, прямо над ключицей, темнеет яркий, налитый кровью засос. Еще один — чуть выше, скрытый под волосами. Они выглядят как клейма, как метки зверя, который пировал на моем теле, пока я была во власти дурманящего сна. Паника накрывает меня ледяной волной, перекрывая кислород. Я начинаю задыхаться, хватая ртом сухой, стерильный воздух. Истерика бьется внутри, требуя выхода в крике, но я лишь судорожно сжимаю края раковины.

Он ведь не... он не мог трахнуть меня? Я лихорадочно прокручиваю в голове обрывки сна. Там не было проникновения, там был только его язык, его губы, его пальцы на моих бедрах. Во сне он был пугающе нежным, почти ласковым в своей жестокости, он довел меня до этого позорного, сокрушительного пика... Но синяки на бедрах и эти метки на шее говорят о том, что нежность была лишь прикрытием для его абсолютной власти.

Я срываю с себя одежду, швыряя ее в угол, словно она пропитана ядом, и залетаю в душ. Включаю ледяную воду. Струи бьют по плечам, но я не чувствую холода. Я хватаю жесткую мочалку и начинаю тереть свою кожу, тереть до красноты, до боли, до крови. Я пытаюсь отмыться от этих воспоминаний, от этой липкой грязи, которая теперь кажется мне второй кожей. Но вместе с грязью я чувствую то, что пугает меня больше всего — остатки того безумного, запретного желания, которое он пробудил во мне. Мое тело до сих пор помнит ритм его языка, и эта память заставляет меня ненавидеть себя каждой клеткой.

Если он сделал это только потому, что я его проигнорировала... Если он пробрался в мою крепость, чтобы наказать меня за пропущенное интервью... Что же будет, если я не явлюсь снова? Демитрий Градов не просит и не ждет. Он берет то, что хочет. И если я не приду к нему сегодня в сектор «Зеро», он снова придет ко мне. В следующий раз это не закончится поцелуями на бедрах. В следующий раз он разорвет меня, как и обещал.

До официального разрешения на интервью остается еще долгих два часа, но каждая минута в этом боксе кажется мне пыткой на раскаленной жаровне. Я не могу ждать. Я не могу просто сидеть и смотреть на эти стены, гадая, что из произошедшего было реальностью, а что — плодом моего воспаленного разума. Я должна узнать, что он сделал. Я должна увидеть его глаза и найти в них правду, какой бы грязной и невыносимой она ни была.

Я два часа наблюдаю за тем, как моя маленькая отличница превращается в пустую фарфоровую оболочку. После моего признания, после того как я вскрыл ее реальность и вывалил перед ней все подробности ее ночного позора, она сломалась. Катерина не кричала, не бросалась на решетку и не пыталась бежать. Она просто потухла, словно кто-то выключил свет внутри этой хрупкой куклы.

Она села прямо на грязный бетонный пол у самого входа, прислонившись спиной к холодной стене сбоку от меня. Ее взгляд застыл на одной точке где-то в пространстве, абсолютно пустой и безжизненный. Я вижу ее тонкий профиль, бледную кожу, на которой под высоким воротом водолазки я сам оставил багровые метки, и это зрелище вызывает во мне странное, колючее смятение. Я не привык к такой реакции. Всем им нравилось. Каждая сука, которая когда-либо оказывалась в моей постели — по воле или против нее — в конечном итоге захлебывалась в собственном восторге, признавая мою власть. Катерина тоже кончала. Я чувствовал ее соки на своем языке, я слышал ее стоны, я видел, как она выгибалась под моими пальцами. Она просто корчит из себя недотрогу, пытается выстроить стену из этого искусственного оцепенения.

Но ее взгляд... этот мертвый, остекленевший взгляд мне категорически не нравится. Это не та покорность, которой я добивался. Это пустота.

Я пробую прощупать ее, вернуть к жизни привычными методами. Я бросаю в нее словесные нападки, острые и грязные, как заточка в тюремном коридоре. Я описываю в деталях, как она пахла ночью, как дрожали ее бедра, когда я впивался в них зубами. Я перехожу на колкие унижения, высмеивая ее чистоту и ее нелепый дневник. Я даже упоминаю ее отца — ту самую рану, которая всегда кровоточила при малейшем касании. Но ничего. Ноль реакции. Она игнорирует меня так, словно я — лишь шум вентиляции в этой камере. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, ни одна ресница не шевельнулась.

Она сидит неподвижно, сложив руки на коленях, и эта тишина начинает меня бесить. Я хочу подойти к ней, сорвать эту маску безразличия, заставить ее снова дрожать и плакать — что угодно, лишь бы не видеть эту безжизненную стену. Я уже открываю рот, чтобы снова заговорить с ней, чтобы выплеснуть очередную порцию яда прямо ей в лицо, как тишину сектора «Зеро» разрывает лязг металла.