— Добрый вечер, Демитрий, — мой голос звучит неестественно бодро, почти по-деловому. Я прохожу к столу, демонстративно не глядя на его расслабленную фигуру. — Нам пришлось немного сместить график, но это не помешает нашей работе. Давайте начнем. Глава четвертая вашего анамнеза: социальные связи в период становления бизнеса.

Я открываю папку и начинаю зачитывать вступление, стараясь звучать как беспристрастный автомат. Я говорю о цифрах, о датах, о логистике его бывших предприятий. Я пытаюсь завалить его терминами, замуровать в бумажной пыли, чтобы он перестал быть человеком и снова стал «объектом».

Тишину камеры внезапно разрезает звук, от которого у меня по коже пробегают ледяные мурашки. Демитрий смеется. Это не веселый смех, а сухой, лающий рокот, переходящий в тихий, полный яда рык.

— Социальные связи? Анамнез? — он произносит эти слова так, словно выплевывает грязь.

Он не встает, но я чувствую, как воздух в камере начинает вибрировать от его внезапно вспыхнувшей ярости. Профессор рядом со мной замирает, боясь дышать.

— Скажите мне, Катерина, — его голос звучит низко, вкрадчиво, но в нем слышен свист заносимого кнута. — Чем таким важным вы были заняты весь этот бесконечный день? Что заставило вас томить меня ожиданием и прийти на наше свидание так поздно, когда солнце уже почти сдохло? Неужели протоколы важнее живого плотского интереса?

Я вскидываю голову, мои щеки начинают гореть, несмотря на холод блока.

— Это не свидание, Демитрий. Это клиническое интервью. У нас были технические накладки с допуском, — я пытаюсь защититься, но чувствую, как моя деловитость трещит по швам.

— Технические накладки... — он издевательски растягивает слова, и я слышу звон цепи, когда он чуть шевелит пальцами. — Или, может быть, дело в другом? Может, ваш парень оказался слишком ревнивым? Увидел на вашей шее вчерашний призрак моего прикосновения и решил не пускать свою послушную девочку в клетку к зверю? Он запрещает вам смотреть на меня, Катерина?

Я молчу. Я не должна отвечать. Любое слово сейчас станет пищей для его манипуляций. Я просто смотрю в свой блокнот, чувствуя, как сердце колотится о ребра, угрожая сломать их. Мое молчание затягивается, превращаясь в густую, липкую субстанцию.

И тогда он делает это.

Впервые за всю сегодняшнюю встречу Демитрий медленно поворачивает голову в мою сторону. Он смотрит на меня в упор, и в этом взгляде нет ни капли той ленивой расслабленности, с которой он лежал секунду назад. Его глаза — как два лезвия, приставленные к моему горлу. Он препарирует мою тишину, он вытягивает из моего молчания все то, что я так отчаянно пытаюсь скрыть: мой страх, мое одиночество и ту странную, пугающую тягу, которая заставляет меня возвращаться сюда снова и снова.

Демитрий медленно, пугающе плавно поднимается с койки. Звон цепей, волочащихся по полу, звучит в этой гробовой тишине как скрежет ножа по кости. Я сижу, вцепившись в края стола так сильно, что костяшки пальцев белеют, превращаясь в острые выступы. Он не просто встает — он начинает движение в мою сторону, и каждый его шаг сокращает пространство, в котором я еще могу дышать. Он обходит стол, оказываясь у меня за спиной, и я кожей чувствую исходящий от него жар.

— Твое молчание красноречивее любого крика, Катерина, — его голос звучит у самого моего уха, вкрадчивый, обволакивающий, как ядовитый туман. — У тебя ведь нет парня, верно? Нет того, кто ждал бы тебя дома, согревая постель своим телом. Почему же такая породистая, такая правильная девочка до сих пор одна?

Я не отвечаю. Я смотрю в одну точку перед собой, чувствуя, как краска стыда заливает лицо, шею, уходит глубоко под воротник пиджака. Мигель что-то судорожно фиксирует, его ручка скрипит по бумаге, и этот звук кажется мне предательством.

— Неужели никто в твоем окружении не заслужил права коснуться этой нежной кожи? — Демитрий продолжает свой обход, теперь он стоит сбоку, нависая надо мной тяжелой, душной тенью. — Никто не заставляет твое сердце биться в этом сумасшедшем ритме, который я слышу даже отсюда? Никто не заставляет твое дыхание сбиваться, когда его ладони скользят по твоим бедрам?

Он наклоняется ниже, и я чувствую запах его кожи — смесь металла, стерильности и чего-то животного, дикого.

Ее крик до сих пор вибрирует в стенах этой бетонной коробки, сладкий и надрывный. «Это был мой отец!» — слова, которые она выплюнула вместе с остатками своей гордости, теперь висят в воздухе, как липкая паутина. Я смотрю на нее и чувствую, как внизу живота завязывается тугой, раскаленный узел. Мои ладони, которые только что сжимали ее бедро под столом, буквально горят. Кожа под моими пальцами была такой податливой, такой живой... Она пахнет невинностью, которая так и просится, чтобы ее испоганили.

Я медленно откидываюсь на спинку стула, позволяя цепям кандалов со звоном удариться о мои колени. Пора платить по счетам. Я обещал ей ответ, и я дам его ей, наслаждаясь тем, как она впитывает каждое мое слово, словно яд.

— Мой ответ, Катерина, — мой голос звучит как шелест гравия под колесами катафалка. — Ты спросила, почему я выбрал клетку вместо их жалости. Потому что жалость — это удел слабых, это плесень, которая разъедает волю. Когда я увидел в глазах своей матери не любовь, а парализующий страх, когда я понял, что мой собственный брат готов лизать мне сапоги лишь бы я не посмотрел на него слишком пристально... я понял, что я выше их. Изоляция — это не наказание, это очищение. В этой камере нет места для их лживых улыбок. Здесь есть только я и истина, которую я диктую. Я не бежал от их жалости, я вырезал ее из них вместе с языками, пока они не научились смотреть на меня правильно. Как на Бога, который в любой момент может решить, что им пора сдохнуть.

Она вздрагивает, ее глаза, полные слез и ярости, впиваются в меня. Она судорожно пытается вернуть себе контроль, ее пальцы слепо тычутся в блокнот, ища следующий вопрос в своем списке.

— Следующий... следующий вопрос, — заикается она, ее губы дрожат так соблазнительно, что мне хочется раздавить их своими. — Ваше отношение к иерархии в криминальном мире...

— К черту иерархию, — обрываю я ее, и это слово бьет ее наотмашь. — Давай продолжим наш разговор об отце.

Я вижу, как она качает головой, пытаясь закрыться, но я только начинаю. В моих штанах становится невыносимо тесно. Мысль о том, что она — девственница, что под этой строгой одеждой скрывается тело, которое никогда не знало мужской жесткости, заставляет мой член встать в полную силу. Пульсация в паху становится болезненной, тяжелой. Я чувствую, как головка упирается в грубую ткань тюремных брюк, и осознание собственного возбуждения на глазах у этой святоши заводит меня до безумия. Я хочу, чтобы она видела это. Хочу, чтобы она знала, как сильно ее слезы и ее сломленная воля заставляют мою плоть наливаться кровью.

— Что бы ты с ним сделала, Катерина? — я подаюсь вперед, впиваясь взглядом в ее покрасневшее лицо. — Если бы он сейчас был здесь, в этой камере, связанный и беспомощный? Если бы я дал тебе нож и позволил отомстить за то, что он бросил тебя как мусор? За то, что он сделал тебя такой... дефектной? Ты бы вспорола ему живот или предпочла бы смотреть, как я медленно снимаю с него кожу, пока он не захлебнется в собственных извинениях?

Ее дыхание становится прерывистым, короткими всхлипами вырываясь из груди. Она смотрит на меня с ужасом, но я вижу, как в глубине ее зрачков начинает разгораться темный, нездоровый огонек.

— Не молчи, послушная девочка, — шепчу я, и мой член снова дергается, отзываясь на ее парализованное состояние. — Ты ведь представляла это. В самых темных своих снах ты видела его кровь на своих руках. Расскажи мне, как ты его убивала в своих фантазиях. Поделись своей грязью со мной, и я обещаю — тебе станет легче.

Я смотрю, как она сжимается под моим весом, под моими словами, которые хлещут ее сильнее, чем любая плеть. Моя плоть пульсирует, туго упираясь в ткань брюк; это сладкая, почти невыносимая мука — сидеть в кандалах и чувствовать, как кровь приливает к паху, когда эта чистая душа начинает смердеть честным человеческим горем.