Я раздвигаю ее дрожащие бедра, открывая себе вид на разрушение, которое я сотворил. Из ее нежных складок медленно вытекает густая, розоватая жидкость — мое клеймо и ее позор. Я не испытываю ни капли жалости, только хищный, темный восторг. Я наклоняюсь и начинаю слизывать ее же кровь вместе со своей спермой прямо с ее израненной кожи, заставляя ее задыхаться от шока и унижения. Мой язык скользит по ее бедрам, собирая каждую каплю этого соленого, металлического коктейля. Она пытается вырваться, ее пятки скребут по краю стола, задевая остывающее тело профессора, но я мертвой хваткой вцепляюсь в ее ягодицы, прижимая ее к себе.

— Ты никуда не уйдешь, пока не отдашь мне все, Катерина, — хриплю я, поднимая на нее взгляд, полный безумия. — Чтобы вырваться из моих рук, ты должна кончить. Ты должна признать, что этот грязный язык — единственное, что сейчас имеет значение.

Я возвращаюсь к ее промежности и начинаю вылизывать ее с остервенением голодного зверя. Мой язык глубоко проникает в ее горячее, избитое отверстие, выгребая остатки моего семени, а затем я переключаюсь на ее набухший, измученный клитор. Я беру этот крошечный узел нервов в губы и начинаю сосать его, медленно и мучительно, пока она не начинает скулить, закидывая голову назад. Мои пальцы в это время с силой раздвигают ее половые губы, натягивая кожу, чтобы мой язык мог добраться до самых укромных уголков. Я лижу ее длинными, влажными мазками, снизу вверх, обходя каждый рубец, каждую трещинку. Она дергается, ее пальцы впиваются в мои волосы, пытаясь оттолкнуть, но ее движения становятся все слабее, сменяясь судорожными толчками таза навстречу моей голове. Я чувствую, как ее соки снова начинают вырабатываться, смешиваясь с кровью на моем лице. Я действую грубо, я прикусываю ее чувствительную плоть, заставляя ее вскрикивать, и тут же зализываю рану, доводя ее до состояния полной дезориентации. Весь мир для нее сейчас сжался до этого стола, до запаха крови и ритмичных движений моего языка. Я всасываю ее клитор все сильнее, дразня его кончиком языка, пока ее бедра не начинают ходить ходуном в неконтролируемом ритме. Она плачет, она ненавидит меня, но ее тело уже поет мне оду покорности, пульсируя под моими губами в предсмертной агонии своего прежнего «я». Я чувствую, как ее стенки начинают сокращаться, подготавливая финал, и я наращиваю темп, превращая свою ласку в пытку, от которой нет спасения. Она захлебывается стонами, ее пальцы на моей голове из отталкивающих превращаются в сжимающие, умоляющие не останавливаться, и я пью ее оргазм, как священный Грааль, окончательно стирая границы между ее волей и моей властью.

Тьма технического туннеля давит на плечи, сужаясь до размеров гроба. Я иду за ним, спотыкаясь о ржавые трубы и скользкие от конденсата кабели, чувствуя себя лишь тенью, лишенной воли и веса. Каждое движение причиняет резкую, пульсирующую боль внизу живота — жестокое напоминание о том, что произошло на том столе. Мои ноги, облепленные обрывками колготок и чужой кровью, дрожат так сильно, что я едва держусь в вертикальном положении. Демитрий не оборачивается, но я чувствую его присутствие впереди каждой клеткой своего тела; он — гравитация, которая не дает мне окончательно рассыпаться в этом хаосе. Я сломлена. Мои психологические защиты, мои теории о «свете в каждом человеке», мои моральные ориентиры — все это осталось там, под завалами столовой, погребенное вместе с изуродованным телом профессора. Мне страшно до тошноты, до звона в ушах, и этот страх имеет вкус его семени и моей крови.

Мы пробираемся вглубь системы коммуникаций, где гул сирен сменяется глухим рокотом земли. Я смотрю на его широкую спину, на татуировки, которые кажутся живыми в неверном свете аварийных ламп, и понимаю, что боюсь его больше, чем смерти. Он не просто заключенный, он — вирус, который взломал мою реальность и переписал ее под свои нужды.

Внезапно бетонная стена в нескольких метрах перед нами взрывается оглушительным грохотом. Воздух мгновенно заполняется едкой пылью, крошкой и гарью. Я вскрикиваю, инстинктивно приседая и закрывая голову руками, уверенная, что здание окончательно рушится. Но сквозь оседающую пыль я вижу не груды камней, а четкие, быстрые тени.

Люди.

В проломе появляются фигуры в полной тактической экипировке, без знаков различия, с современными автоматами в руках. Их лица скрыты масками, а в приборах ночного видения отражается холодный свет. Мое сердце замирает. Охрана? Ликвидаторы? Я в панике бросаюсь вперед, сокращая дистанцию, и прячусь за спину Демитрия, вцепляясь в его окровавленную робу. Это безумие — искать защиты у того, кто только что меня разрушил, но в этом мире, полном трупов и снега, он — единственное, что мне знакомо. Я дрожу так сильно, что мои зубы выбивают чечетку, а пальцы сводит судорогой.

Фигуры замирают. Один за другим они опускают стволы и склоняют головы в глубоком, почтительном поклоне. Это не охрана тюрьмы. Это его армия.

— Господин, — звучит низкий, дисциплинированный голос из-под маски. — Периметр зачищен. Путь к точке эвакуации свободен. Группы прикрытия ждут вашего сигнала.

Демитрий расправляет плечи. В одну секунду он трансформируется из разъяренного зверя в полководца, в того самого «серого кардинала», перед которым трепещет внешний мир. Он не обращает внимания на мою дрожь, на то, как я вжимаюсь в него, ища спасения. Его голос звучит тихим, леденящим сталью рокотом:

— Четвертый сектор — поджечь. Охрану в восточном крыле не брать в плен, зачистить в ноль. Мне не нужны свидетели моего «освобождения». Вертолет на прогреве. И заберите архивы из кабинета начальника — там есть списки, которые мне еще понадобятся.

Он отдает приказы с такой будничной жестокостью, будто распоряжается покупкой акций, а не жизнями людей. Я вижу, как его люди молча разворачиваются, чтобы исполнить волю своего господина. Пути назад нет. Я видела слишком много. Я видела его свободу, его власть и его истинное лицо.

Я стою в тени его фигуры, окруженная вооруженными убийцами, и чувствую, как ледяной воздух из пролома в стене обжигает мою кожу. Демитрий поворачивается ко мне, его взгляд снова становится тяжелым и собственническим. Он видит, как меня колотит от страха, как я смотрю на него, понимая, что теперь я — часть этого кровавого механизма.

— Не дрожи, Катерина, — произносит он, и в его голосе слышится пугающая нежность хищника. — Тебе нужно привыкать. Это твой новый дом. И я — твоя новая жизнь.

Я смотрю на этих безмолвных людей в масках, на их неподвижные стволы, направленные в темноту, и осознание бьет меня под дых сильнее, чем любая лавина. Никто не придет. Никто меня не спасет. Эти наемники — не стражи порядка, это псы войны, принадлежащие ему одному. Если Демитрий прикажет им пустить мне пулю в затылок, они сделают это, не моргнув и глазом. Если он прикажет им держать меня, пока он будет снова разрывать мое тело на части, они будут стоять стеной, охраняя его право на насилие. Пути назад больше не существует. Весь мой мир, состоящий из учебников, лекций и веры в закон, остался там, под обломками, вместе с перерезанным горлом профессора. Я видела слишком много крови, слишком много правды, которую не должна была знать обычная девчонка.

Демитрий тянет меня к пролому в стене. Холодный воздух снаружи врывается внутрь, обжигая мои легкие, пропитанные гарью и запахом смерти. Он помогает мне спуститься на снег, но мои ноги, измученные его весом и его жестокостью, просто отказываются подчиняться. Я проваливаюсь по колено в ледяную крошку, и мои колени подкашиваются. Я жду удара. Я жду, что он начнет орать на меня, толкать в спину, презирая мою слабость, как презирал слабость профессора. Я жду, что он назовет меня бесполезным мусором и бросит здесь, в этой снежной пустыне.

Но Демитрий меняется.

Он оборачивается, и в багровых бликах пожара, который уже охватывает восточное крыло тюрьмы, его лицо кажется высеченным из гранита. Он видит, как я дрожу, как мои губы синеют от холода, а по щекам размазана грязь и чужая кровь. Не говоря ни слова, он подхватывает меня на руки, легко, словно я вешу не больше птицы. Его объятия — это клетка, из которой нет выхода, но сейчас в них нет той яростной грубости, что была на столе в столовой. Он несет меня на плечах через буран, пробиваясь сквозь стену ледяного ветра и колючего снега.