— Молчишь? — я усмехаюсь, и звук моего голоса кажется мне самому рокотом из преисподней. — Давай я помогу тебе с вариантами, Катерина. Раз уж ты такая прилежная ученица, давай выберем метод, достойный твоего «героя». Я бы посоветовал тебе растворить его в кислоте. Медленно. Начать с конечностей. Я проделал это с одним из своих конкурентов, назовем его Икс. Знаешь, какой звук издает кость, когда ее разъедает химикат? Это шипение похоже на шепот. Но у этого метода есть недостатки — слишком быстро пропадает визуальный контакт с его мучениями. Ты не успеешь насладиться ужасом в его глазах.

Она прижимает ладонь к губам, ее тошнит, я вижу это по тому, как бледнеет ее кожа, становясь почти восковой. Но я не останавливаюсь. Мне нравится вскрывать ее, как консервную банку.

— Или, например, можно поступить изящнее. Скормить его плоть собакам. Но не все сразу, нет. Это слишком гуманно. Нужно отрезать по куску, день за днем, и заставлять его самого смотреть, как псы пожирают его мясо. Я сделал это с У, который думал, что может воровать из моей кассы. Он прожил четыре дня, Катерина. Четыре дня он молил о смерти, прежде чем я позволил ему сдохнуть. Твой отец ведь заслужил это? За то, что бросил тебя в канаве твоего одиночества?

— Хватит... замолчите! — она вскидывает голову, и в ее глазах вспыхивает отчаянный протест. — Я не хочу этого! Я не убийца! То, что он ушел... это просто жизнь. Отцы уходят от своих жен и детей каждый день. Это не что-то новое, моя ситуация не уникальна! Это просто... просто статистика.

Я хмыкаю. Статистика. Она пытается спрятаться за цифрами, как за стальным щитом, но этот щит из картона. Я вижу, как она дрожит, как ее тело кричит о том, что ей больно.

Слова Демитрия падают в тишину камеры подобно каплям горячей серы, выжигая во мне все, что я считала истиной. Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Взгляд мечется от хищного, торжествующего лица Градова к профессору, который сейчас выглядит не как светило науки, а как пойманный на краже воришка. Его руки дрожат, пот блестит на лысине, и в этой суетливой защитной позе я вижу подтверждение каждого слова монстра.

— Это правда? — мой голос звучит надтреснуто, почти неузнаваемо. — Вы привезли меня сюда не из-за моих успехов? Вы... вы просто подставили меня ему, как кусок мяса?

— Катерина, детка, вы не понимаете специфику полевых исследований! — Доренов делает шаг ко мне, пытаясь схватить за плечо, но я отшатываюсь, и в моем горле рождается горький, удушливый ком. — Наука требует жертв, определенных катализаторов! Мы на пороге открытия, Градов начал говорить так, как не говорил ни с кем!

— Катализаторов? — я задыхаюсь от этого слова. — Вы позволили ему лезть мне под кожу, вы позволили ему говорить со мной так... вы слышали все это и просто записывали? С меня довольно.

Я судорожно сгребаю папку со стола. Листы разлетаются, но мне плевать. В камере становится невыносимо тесно, стены, пропитанные тьмой Демитрия и предательством профессора, смыкаются, лишая меня кислорода. Я разворачиваюсь к выходу, игнорируя тяжелый, обжигающий взгляд Градова, который я чувствую лопатками.

— Откройте! — кричу я в камеру слежения.

Три уровня охраны, о которых нас предупреждали при въезде, начинают оживать. Скрежет металла, электронный писк, гул гидравлики — звуки тюрьмы кажутся мне сейчас симфонией ада. Первая преграда — тяжелая решетка самой камеры — уходит в сторону. Я вылетаю в шлюзовую зону, не разбирая дороги. Мои шаги гулко отдаются в узком пространстве.

— Катерина, стойте! Вы не можете так просто уйти! — профессор бросается за мной. Он бежит быстрее, чем я ожидала от его возраста, подстегиваемый страхом потерять свой «объект» и свою сенсацию.

Второй барьер — массивная панель с электрическим контуром — начинает медленно подниматься. Мигель, задыхаясь, проскакивает под ней в последний момент, обгоняя меня. Теперь мы в ловушке между двумя преградами. Он оказывается впереди, блокируя мне путь, прямо между поднимающейся электрической сеткой и еще закрытым бронированным стеклом последнего уровня. Я зажата в этом узком стальном коридоре. Сзади — решетка, за которой остался Демитрий, впереди — профессор, преграждающий путь к свободе.

— Уйдите с дороги, — шепчу я, чувствуя, как слезы застилают глаза.

— Послушайте меня! — он хватает меня за локти, его лицо совсем рядом, и я вижу в его глазах только холодный расчет, прикрытый фальшивой заботой. — Останьтесь. Всего один час. Закончите сегодня. Он на крючке, он выдает такие подробности... Вы не можете бросить работу сейчас, когда мы так близки к финалу! Это же ваша карьера, Катерина!

Я смотрю на него и чувствую только бесконечное, ледяное отвращение.

— Вы так ничего и не поняли, — я вырываю руки, и мой голос становится пугающе спокойным. — Я ухожу не с сегодняшнего интервью. Я ухожу вообще. Из этого проекта, из университета, от вас. Ищите себе другое мясо, Мигель. Я больше не ваша «послушная девочка».

Я стою в этом темном, холодном мешке между током и решеткой, чувствуя на себе взгляд Градова из глубины камеры. Я знаю, что игра только начинается, но сейчас моя единственная цель — вырваться из-под власти человека, который продал мою душу ради строчки в диссертации.

Гул гидравлики внезапно обрывается, сменяясь захлебывающимся, воющим звуком сирены. Я замираю, прижав папку к груди, и чувствую, как пол под ногами вибрирует от какого-то мощного внутреннего сбоя. Красный свет аварийных ламп заливает узкое пространство шлюза, превращая все вокруг в декорации кошмарного сна. За моей спиной раздается резкий, оглушительный скрежет металла.

Я оборачиваюсь, и сердце в ужасе заходится в бешеном ритме. Демитрий стоит посреди своей камеры, но он больше не скован. Тяжелые кандалы, которые должны были удерживать его, валяются у его ног бесформенной кучей бесполезного железа. Он скинул их так легко, словно это были бумажные ленты. Его лицо, подсвеченное багровыми вспышками, кажется ликом самого дьявола, вышедшего из преисподней.

— Ты не можешь просто так бросить меня, Катерина, — его голос звучит теперь не из динамиков, а напрямую, вибрируя в самом воздухе, пропитанном озоном и гарью. — Наша игра только в самом разгаре.

В этот же миг системы безопасности окончательно сходят с ума. Тяжелые заслонки с грохотом опускаются, фиксируя нас в ловушке. Я оказываюсь заперта в крошечном бетонном кармане между решеткой его камеры и непроницаемой стеной электрического контура. Профессор остается по ту сторону тока, зажатый между ним и внешним бронированным стеклом. Я вижу лишь его размытый, мечущийся силуэт и искаженное криком лицо, но до меня не долетает ни звука. Мы разделены барьерами, которые теперь превратились в непроходимые стены. Электроника сдохла, и мы отрезаны от остального мира.

Демитрий делает медленный шаг к решетке. Он все еще за ней, но теперь между нами нет ничего, кроме этих стальных прутьев. Он смотрит на меня с такой невыносимой, хищной насмешкой, что у меня подкашиваются ноги.

— Видишь, маленькая отличница? — он усмехается, и этот звук пробирает до костей. — Ты думала, что за пределами этой решетки ты в безопасности? Думала, что сможешь сбежать в свой чистый, прилизанный мир? Теперь ты никуда не уйдешь. Охрана слепа, камеры мертвы, а на починку этой системы уйдет не один час. Мы здесь абсолютно одни.

Я стою, тяжело и рвано дыша, упираясь лбом в холодную сталь решетки. Мои легкие горят, а в висках молотит тяжелый, первобытный пульс. Оргазм выпотрошил меня, оставив после себя лишь звенящую пустоту и сладкую, липкую тяжесть внизу живота. Мой член, все еще полужесткий и горячий, медленно остывает в воздухе, который теперь насквозь пропитан запахом моего семени и ее страха. Я чувствую, как капли моей спермы медленно стекают по прутьям, смешиваясь с ее слезами, которые она продолжает лить в безмолвном ужасе.