— Хорошая девочка, Катерина... — хриплю я, и мой голос звучит как треск разламываемого льда. — Ты справилась лучше, чем любая шлюха, которую я покупал за миллионы. Твои руки... они созданы для того, чтобы сжимать мою плоть.

Я открываю глаза и смотрю на нее сквозь решетку. Она выглядит жалко и прекрасно одновременно. Растрепанная, с пылающим лицом и широко распахнутыми глазами, в которых плещется осознание собственного падения. Она смотрит на свои ладони, перепачканные моей густой, белой спермой, и ее начинает трясти. Крупная, неуправляемая дрожь бьет ее тело, и из горла вырывается первый, захлебывающийся всхлип. У нее начинается истерика — предсказуемая, чистая, как и все в ней.

— Отойдите... пожалуйста, отойдите... — лепечет она, пытаясь вытереть руки о свой дорогой пиджак, но только размазывает мою грязь по ткани. — Что я сделала... Боже, что я сделала...

— Не прикидывайся, Катерина, — я обрываю ее плач ледяным, резким тоном, и она замирает, глядя на меня с ужасом. — Хватит строить из себя невинную жертву. Ты стояла здесь, и дрочила мне с таким усердием, будто от этого зависела твоя жизнь. И дело не только в профессоре. Твои зрачки расширены не от страха, а от того, что ты сама была на грани. Я видел, как ты облизывала губы. Я чувствовал, как твое дыхание обжигало мою кожу.

Я подаюсь вперед, вплотную к прутьям, наслаждаясь тем, как она пытается отпрянуть.

— Скажи мне правду, маленькая отличница. Ты ведь сама кончила, пока твои пальцы ласкали мои яйца, не так ли? Ты почувствовала этот жар между своих ног, эту липкую влагу, которая сейчас пропитывает твое белье. Твое тело кричит о том, как сильно оно хочет меня, пока твой мозг пытается молиться своим дохлым богам.

— Нет! Это неправда! Вы монстр! Вы просто больной ублюдок! — она вскрикивает, и в ее голосе столько боли и ненависти, что я почти чувствую их на вкус.

Она делает резкое движение назад, собираясь отступить во тьму коридора, подальше от этой клетки и моего голоса. Она хочет сбежать, смыть с себя запах моего оргазма, запереться в своей ванной и притвориться, что этого дня никогда не было.

Но я не даю ей этой возможности.

Я молниеносно выбрасываю руку сквозь решетку и стальным хватом перехватываю ее за запястье. Мои пальцы впиваются прямо в ту кожу, где еще не обсохла моя сперма. Я дергаю ее на себя, прижимая ее руку к холодному металлу. Она вскрикивает, пытается вырваться, но я держу крепко, фиксируя ее взгляд на нашем соприкосновении. Теперь мы связаны окончательно — грязью, похотью и моим семенем, которое засыхает на ее коже, клеймя ее как мою собственность. Она смотрит на свою захваченную руку, на мои пальцы, сжимающие ее плоть, и я вижу, как ее воля окончательно рассыпается в прах.

Я продолжаю сжимать ее запястье, чувствуя, как под моей ладонью отчаянно бьется пульс — быстрый, рваный, как у загнанной в угол твари. Мои пальцы размазывают остатки моей спермы по ее нежной коже, втирая клеймо моего оргазма в ее плоть. Катеринадышит так тяжело, что ее грудь едва не разрывает тонкую ткань блузки, а в глазах плещется такой коктейль из ужаса и первобытного, неосознанного возбуждения, что я едва сдерживаюсь, чтобы не вырвать решетку с мясом.

— Посмотри на меня, — шепчу я, и мой голос вибрирует от остаточного напряжения в паху. — Если ты и дальше будешь такой послушной девочкой, если научишься принимать свою тьму так же покорно, как приняла мой член сегодня... в следующий раз, мы обязательно поменяемся местами. Тогда наступит твоя очередь содрогаться.

Она всхлипывает, пытаясь отвернуться, но я держу крепко. Я хочу, чтобы она представила это. Хочу, чтобы ее чистый, невинный мозг заполнили образы ее собственного осквернения.

— Скажи мне, Катерина... о чем ты будешь мечтать сегодня ночью в своей пустой постели? — я подаюсь еще ближе, так что наши лица разделяют лишь сантиметры и стальной прут. — Что, как ты думаешь, тебе понравится больше всего? Может быть, ты хочешь почувствовать, как я буду грубо и бесцеремонно трахать тебя своими пальцами, вгоняя их в твою тесную, неразработанную щель, пока ты не начнешь молить о пощаде? Или ты предпочтешь захлебываться в крике, когда ты наконец кончишь от моего языка, пока я буду вылизывать твой клитор до крови?

Она издает звук, похожий на стон пополам с рыданием, и я вижу, как ее бедра непроизвольно сжимаются. Я чувствую запах ее возбуждения — острый, мускусный, он смешивается с ароматом моего семени, создавая симфонию нашего общего падения.

— А может быть, — я понижаю голос до едва различимого, порочного рокота, — ты сразу хочешь самого главного? Хочешь, чтобы я вошел в тебя одним резким толчком, разрывая твою девственную плеву, и начал кромсать тебя изнутри своим членом? Чтобы я вытрахал из тебя всю эту напускную праведность, пока ты не превратишься в скулящий кусок мяса под моими яйцами?

Ее реакция — это шедевр. Она замирает, ее рот приоткрывается, и я вижу, как она невольно сглатывает, визуализируя каждое мое слово. Она уничтожена. Она раздавлена собственной физиологией, которая жаждет той боли и того удовольствия, о которых я говорю.

Я стою посреди тесного жилого бокса, и тишина этого стерильного помещения давит на барабанные перепонки сильнее, чем вой сирен. Мои руки, которые я оттирала в душе почти час, до сих пор кажутся мне чужими, покрытыми невидимым слоем его семени. Кожа на ладонях горит, содранная жесткой мочалкой, но запах Демитрия — этот терпкий, мускусный аромат металла и мужской плоти — будто впитался в мои поры, просочился в саму кровь.

Сегодня я пропустила интервью. Я просто не смогла. После того, что случилось вчера в этом багровом аду шлюза, после того, как мои пальцы сжимали его горячий, пульсирующий член, а его сперма обжигала мою кожу, я не нашла в себе сил даже встать с кровати утром. Я пыталась уехать. Я умоляла начальника охраны, я кричала на профессора, требуя машину до ближайшего аэропорта, но «Спектр-7» не отпускает своих жертв так просто. Это особая тюрьма, затерянная в арктической пустоте, — здесь нельзя приезжать или уезжать, когда тебе вздумается. Логистика подчинена строгому графику вертолетов, и я заперта здесь на семь дней, как в бетонном гробу.

Мне осталось потерпеть совсем немного. Всего несколько суток в этом жилом блоке, где стены пахнут хлоркой и безнадежностью. Я сижу на краю узкой койки, обхватив себя руками, и чувствую, как меня колотит крупная, лихорадочная дрожь. Главное, что я больше никогда не увижу Демитрия. Я не вернусь в сектор «Зеро». Я не позволю ему снова коснуться моей воли, не позволю его грязным словам проникать в мой разум и заставлять мое тело предавать меня.

Но даже здесь, за несколькими бронированными дверями, я чувствую его присутствие. Это самое страшное — я больше не чувствую себя собой. Я чувствую себя грязной, оскверненной его ладонями и его оргазмом, который я спровоцировала своими неопытными руками. И в то же время... глубоко внутри, там, где живет самая порочная и темная часть моей души, я чувствую эту жгучую, невыносимую нужду в нем. Мое тело ноет, требуя той жесткости, о которой он шептал мне через решетку. Я ненавижу себя за то, что мои бедра до сих пор влажные от воспоминаний о том, как его член дергался в моей ладони. Я одновременно хочу убежать на край света и вернуться к его клетке, чтобы он закончил то, что начал, — чтобы он действительно разорвал меня на части, выжигая это позорное томление. Я заперта в этом жилом боксе, в этой тюрьме, и в собственном теле, которое теперь принадлежит ему больше, чем мне самой.

Я ворочаюсь на узкой, жесткой койке, и простыни кажутся мне наждачной бумагой, которая сдирает кожу при каждом движении. В голове — мутный рой из обрывков его фраз и лязга тюремных засовов. Сон не идет, он застыл где-то на границе моего сознания, пугая своей темнотой. Я сажусь в темноте, тяжело дыша, и протягиваю руку к тумбочке. Там стоит кружка с травяным чаем, который мне принесли на ужин. Он уже остыл, пахнет чем-то горьким и аптечным, но я жадно пью его, надеясь, что он успокоит этот лихорадочный огонь в моей крови.