Но реальность врывается в этот кокон порока с грохотом металла.

Тяжелые ворота безопасности, блокирующие вход в сектор «Зеро», скрежещут и начинают отъезжать. В коридоре вспыхивают лучи фонарей, ослепляя меня. Сквозь вой сирены и шум оседающего снега в камеру влетает группа охраны. Четверо мужчин в полном боевом снаряжении, с оружием наперевес.

— Всем оставаться на местах! Руки за голову! — орет один из них, направляя дуло автомата прямо в грудь Демитрия.

Двое охранников грубо оттесняют меня и профессора к стене, закрывая нас своими спинами, словно живым щитом. Профессор что-то лепечет, цепляясь за мой локоть, но я не слышу его. Мой взгляд прикован к Градову. Он стоит неподвижно, его кандалы валяются на полу как бесполезный хлам, и от него исходит такая волна ярости и силы, что, кажется, пули просто отскочат от его кожи.

— На колени, Градов! Быстро! — командует старший смены, щелкая предохранителем.

Демитрий не двигается. Он лишь усмехается, и эта ухмылка стоит больше, чем все их оружие. Он не подчиняется, он словно бросает вызов всей системе, которая только что треснула по швам. Один из охранников, взбешенный его высокомерием, делает резкий выпад и с размаху бьет его прикладом в скулу.

Глухой удар плоти о металл разносится по камере. Голова Демитрия дергается в сторону, из рассеченной кожи мгновенно брызжет темная кровь, окрашивая его щеку. Я вскрикиваю, закрывая рот ладонью. В груди все сжимается от дикой, иррациональной боли. Я пытаюсь убедить себя, что это просто моя ранимость, что я просто ненавижу насилие в любом его проявлении, но это ложь. Я до смерти боюсь, что они нажмут на курок. Я не хочу, чтобы он пострадал. Я не хочу видеть его мертвым.

— Пожалуйста... — мой голос срывается в хриплый плач. Я делаю шаг вперед, игнорируя окрик охраны. — Демитрий, пожалуйста, послушайся их! Не надо... просто сделай, что они говорят!

Я почти молю его, мои глаза полны слез и немого ужаса. Он медленно поворачивает голову ко мне. Кровь стекает по его подбородку, капая на воротник, но взгляд остается ясным и пронзительным. Он смотрит на меня так, будто во всей этой камере, среди оружия и сирен, существуем только мы двоих.

— Это только для тебя, Катерина, — произносит он своим ровным, леденящим голосом, в котором слышится обещание скорой расплаты.

И он делает это. Медленно, с высоко поднятой головой, он опускается на колени на холодный бетон, не сводя с меня своего тяжелого, властного взгляда.

Нас грубо выталкивают из камеры. Ладони охранников больно впиваются в мои плечи, заставляя двигаться быстрее, но мои мысли все еще там, в багровом полумраке, где Демитрий стоит на коленях с окровавленным лицом. Я пытаюсь отойти от той удушающей интимности, что была прервана ударом лавины, стряхнуть с себя ощущение его пальцев, но тело предательски горит.

— Живее! Уходим! — рявкает старший смены, толкая профессора в спину. — Здание повреждено по всему восточному крылу, лавина пробила внешний периметр! У нас прорыв!

— Что происходит? Куда вы нас ведете? — голос профессора дрожит, он едва поспевает за нами.

— В безопасную зону «А»! — кричит охранник, перекрывая вой сирены. — Несколько особо опасных из шестого блока уже на свободе, системы блокировки замкнуло, они вырезали пост наблюдения! Мы должны вывести вас, пока сектор «Зеро» окончательно не превратился в бойню!

Демитрий, все еще прижатый к полу, слышит это. Я вижу, как его мышцы вздуваются от напряжения. Он резко дергается, пытаясь вырваться из захвата двоих надзирателей, его глаза горят диким, нечеловеческим светом. Он хочет добраться до меня, я чувствую это каждой клеткой — он не собирается отдавать свою «добычу» на растерзание хаосу. Но его бьют снова, на этот раз электрошокером, и я слышу треск разрядов. Его запирают за решеткой, захлопывая тяжелый стальной засов.

Мы проходим следующий матовый барьер, и как только гермо-дверь начинает со свистом смыкаться, за моей спиной раздаются сухие, частые хлопки выстрелов. Один, второй, целая очередь.

— Нет! Демитрий! — мой крик тонет в грохоте.

Ужас парализует меня. Я боюсь, что его убили, что те пули предназначались ему, потому что он не стал бы покорно ждать в клетке. Я пытаюсь развернуться, вырваться из рук охраны, чтобы побежать назад, к той решетке, но профессор хватает меня за локоть и буквально волочит за собой.

Я чувствую, как остатки моего самоконтроля сгорают в этом кровавом угаре, превращая меня в обезумевшее животное. Катерина под моим телом — это чистый, первобытный хаос, и я вбиваюсь в нее с такой силой, что стальные ножки стола скрежещут по кафелю, вторя вою сирены. Она все еще пытается сопротивляться, ее слабые ладони упираются в мою грудь, а ногти впиваются в мои плечи, раздирая кожу до мяса. Она понятия не имеет, как сильно меня это заводит; каждая новая царапина, каждая капля моей крови, смешивающаяся с ее девственной кровью на этом столе, лишь подстегивает мою жажду. Я перехватываю ее запястья, вжимая их в окровавленную поверхность рядом с головой ее дохлого профессора, и продолжаю свои безжалостные, рваные толчки. Мой член горит в ее тесноте, я чувствую каждый рубец внутри ее нежного нутра, которое я только что бесцеремонно взломал. Я не даю ей передышки, я вколачиваю ее в этот металл, заставляя ее зубы стучать, а голову мотаться из стороны в сторону. Мои движения становятся совсем дикими, я беру ее так, словно хочу пробить ее насквозь, оставить свой след на самом ее позвоночнике. Я выхожу почти полностью и тут же возвращаюсь сокрушительным ударом, наслаждаясь тем, как она содрогается и захлебывается собственным хрипом. Это не секс, это экзекуция, это акт абсолютного присвоения, где ее боль — лучший афродизиак для моей извращенной психики. Я впиваюсь зубами в ее плечо, клеймя ее зубами, пока мой таз продолжает свою монотонную, уничтожающую работу.

— Кончай для меня, сучка, — рычу я ей в самое ухо, обжигая его своим сорванным дыханием. — Я хочу чувствовать, как твои стенки сжимают меня в экстазе. Кончай прямо сейчас, глядя на то, во что я превратил твою жизнь.

Катерина всхлипывает, ее лицо искажено маской ненависти и муки, она качает головой, пытаясь отвернуться от моего тяжелого взгляда.

— Никогда... — выплевывает она вместе с кровью и слезами. — Я больше никогда... не кончу для тебя... я ненавижу тебя...

Эта жалкая попытка бунта вызывает у меня лишь новый приступ темного восторга. Я хмыкаю и начинаю трахать ее еще яростнее, наращивая темп до предела человеческих возможностей. От того, какая она узкая, какая она горячая и как отчаянно ее тело борется с моим вторжением, мой рассудок окончательно меркнет. Я чувствую, как волна оргазма подступает к самому горлу, как мой член пульсирует в ее обжигающих тисках. Я вхожу в нее до самого упора, вжимаясь всем весом, и в этот момент мир для меня перестает существовать. Я кончаю прямо в нее, глубоко, мощно, заполняя ее своим раскаленным семенем, выплескивая в нее всю свою ярость и все свое извращенное обожание. Мои мышцы сводит судорогой, я чувствую, как каждая капля моего удовольствия впрыскивается в ее нутро, ставя финальную точку в ее падении. Я вбиваюсь в нее еще несколько раз, уже кончая, наслаждаясь тем, как она содрогается под этим напором, не в силах сопротивляться физиологии. Ее теснота выдавливает из меня все до последней капли, и я замираю внутри нее, тяжело наваливаясь сверху, слушая, как ее рваное дыхание смешивается с шумом рушащегося потолка. Я взял свое, и теперь она пропитана мной изнутри и снаружи.

Она все еще лежит на окровавленном столе, раздавленная и сломленная, и в ее глазах все еще плещется остаток того жалкого упрямства, которое она называет волей. Она наивно думает, что может сопротивляться мне, что если она сожмет зубы и будет шептать слова ненависти, то сохранит контроль над собой. Но это ни черта не правда. Ее сознание — это всего лишь тонкая корка льда над бездной инстинктов, которую я только что взломал своим телом. Теперь она, все ее существо, ее предательская плоть и ее оргазмы — все это безраздельно принадлежит мне. Я чувствую, как мое семя смешивается с ее девственной кровью внутри ее нутра, и эта смесь — лучший в мире нектар. Я резко отстраняюсь, и она издает слабый, жадный всхлип от внезапной пустоты. Не давая ей опомниться, я тут же падаю перед ней на колени прямо на грязный, залитый чужой смертью пол столовой.