Он молчит. Это молчание длится вечность, заполняя камеру звоном пустоты. Профессор продолжает сопеть у стены, абсолютно не подозревая, что я только что препарировала монстра живьем. Демитрий не сводит с меня глаз, и я вижу, как на его челюстях перекатываются желваки.

— Если это не любовь, — наконец произносит он, и в его глазах вспыхивает нечто опасное, — то, что же я, по-твоему, чувствую к тебе в этот момент? Зачем я пробрался в твой бокс? Зачем я трачу время на эти разговоры?

Я набираюсь смелости, которой во мне никогда не было, и отвечаю, глядя прямо в это безжалостное лицо:

Я смотрю на нее сквозь багровый полумрак камеры и вижу, как она рассыпается на части. Катерина вся раскраснелась, ее кожа пылает, а дыхание стало настолько тяжелым и рваным, что я почти физически ощущаю, как ее легкие горят от нехватки кислорода. Она ошибается, когда в своем наивном академическом бреду заявляет, что я не способен на любовь. Я люблю ее. Просто моя любовь — это не цветы и стихи, это полная аннигиляция ее воли, это выжигание ее личности до основания, пока не останется только голая, первобытная тяга ко мне. Это владение каждой ее мыслью и каждой каплей ее сока.

— Что ты хочешь, чтобы я сейчас сделал, маленькая лгунья? — шепчу я, не сводя глаз с ее расширенных зрачков. — Хочешь, чтобы я просто поласкал тебя, или чтобы я начал трахать тебя своими пальцами прямо здесь, под носом у твоего спящего наставника?

Я не жду ответа. Моя ладонь накрывает ее промежность, и я начинаю с силой втирать тонкий капрон колготок в ее пульсирующую плоть. Я чувствую, как ее трусики уже насквозь пропитались липким, горячим желанием, и это знание заставляет мою кровь закипать. Мой большой палец находит твердый узел ее клитора и начинает методично, грубо расплющивать его через слои ткани, описывая тесные, мучительные круги. Катерина задыхается, она вцепляется пальцами в край стола так, что ее костяшки белеют, и только беззвучно разевает рот, не в силах вымолвить ни слова. Я усиливаю давление, заставляя ее таз непроизвольно дергаться навстречу моей руке, и чувствую, как она буквально плавится под моими пальцами, превращаясь в бесформенную массу чистой похоти.

Я становлюсь еще грубее. Я резко сжимаю ее половые губы через одежду, почти причиняя ей боль, и рычу:

— Мне нужен ответ, Катерина. Скажи это. Скажи, чего ты хочешь, иначе я просто уберу руку и оставлю тебя подыхать от этой нужды.

Она издает надрывный, хриплый стон, ее голова откидывается назад, и я вижу, как на ее шее бьется жилка.

— Пальцы... — выдыхает она, теряя остатки гордости. — Я хочу... твои пальцы. Пожалуйста.

Я хмыкаю, и этот звук полон ядовитого торжества. Грязные слова сами срываются с моих губ, пока я готовлю ее к большему.

— Значит, ты все-таки хочешь, чтобы я трахнул тебя? Хочешь почувствовать, как я буду растягивать твою тесную щелку? Как ты думаешь, сколько моих пальцев поместится в тебе за раз? Один? Или я должен сразу вогнать в тебя два, чтобы ты поняла, насколько ты пуста без меня?

Я просовываю руку под край ее юбки, безжалостно разрывая тонкий капрон колготок. Мои пальцы пробираются под мокрую ткань трусиков, и я наконец касаюсь ее голых, пылающих складок. Она такая горячая, что кажется, я прикасаюсь к открытому пламени. Я медленно провожу кончиками пальцев по всей длине ее входа, дразня ее, но не давая того, чего она так отчаянно просит. Я обвожу ее нежное отверстие, чувствуя, как оно пульсирует и буквально умоляет о вторжении. Мой указательный палец скользит по влажной тропе к клитору, слегка задевая его, и она содрогается всем телом, ее бедра начинают мелко дрожать. Я вхожу кончиком пальца всего на фалангу, тут же выхожу и начинаю массировать ее снаружи, заставляя ее скулить от невыносимого ожидания. Она неразборчиво шепчет что-то, ее пальцы скребут по поверхности стола, а я продолжаю играть с ее плотью, чувствуя, как она вся извивается, пытаясь насадиться на мою ладонь. Я дразню ее, касаясь самого края ее бездны, смакуя ее готовность и ее полный, окончательный крах.

— У нас не самая удачная поза для твоего оргазма, отличница, — произношу я, и мой голос вибрирует от сдерживаемого возбуждения. — Мы сидим слишком далеко друг от друга, а стол мешает мне взять тебя так, как я этого хочу. Тебе придется поработать самой, отличница. Если ты хочешь разрядки, тебе придется самой трахать себя моими пальцами. Давай, Катерина. Двигайся на мне.

И вот тогда, в этой камере, залитой багровым светом, среди воя ветра и храпа профессора, она впервые в реальности выдыхает мое имя, вкладывая в него все свое падение:

— Демитрий... О боже, Демитрий...

Я смотрю, как она извивается, теряя остатки своего человеческого облика, и решаю, что пора забрать ее до конца. Я вхожу в нее сразу двумя пальцами, медленно и неотвратимо раздвигая ее узкие, сопротивляющиеся стенки. Я действую аккуратно, не стремясь разорвать ее сейчас — этот девственный триумф я приберегу для своего члена, когда заставлю ее слизать собственную кровь с моей плоти, пробуя на вкус цену своего грехопадения. Мои пальцы погружаются в ее обжигающее нутро, чувствуя, как мышцы Катерины судорожно пытаются вытолкнуть и одновременно удержать это вторжение. Я разворачиваю ладонь внутри нее, растягивая ее плоть, и этого оказывается достаточно, чтобы моя милая отличница начала содрогаться, кончая мне прямо на пальцы в первой, предварительной вспышке экстаза. Ее соки заливают мою руку, горячие и липкие, подтверждая ее полную капитуляцию под этим старым столом.

— Смотри на меня, Катерина, — хриплю я, заставляя ее поднять затуманенный взгляд. — Смотри, как ты течешь ради монстра.

Я контролирую каждое ее движение, не позволяя ей сорваться в хаотичный ритм. Когда она пытается ускориться, я жестко фиксирую ладонь, заставляя ее саму медленно и мучительно насаживаться на мои пальцы, чувствуя каждый миллиметр их проникновения. Вид того, как эта хрупкая, правильная девочка сама насаживает себя на мою руку, возбуждает меня до кровавого тумана в глазах. Мой член набух до предела, он пульсирует в тесноте робы, и я чувствую, что могу кончить от одного лишь этого зрелища ее позора. Ее рука, ведомая инстинктом, сама тянется вниз, к собственному клитору, чтобы помочь себе достичь очередного финала, и я не останавливаю ее. Я наблюдаю, как ее тонкие пальцы начинают лихорадочно терзать набухший бугорок, пока я продолжаю методично и грубо заполнять ее изнутри своими пальцами. Я вхожу чуть глубже, задевая самую чувствительную точку, и она выгибается дугой, издавая горловой, почти животный звук. Мое дыхание становится тяжелым, я чувствую, как ее влажность пропитывает мой рукав, и это сочетание ее стонов и ее собственной мастурбации перед моими глазами выжигает во мне остатки рассудка.

Я стою посреди камеры, и мои ноги подкашиваются не от страха перед лавиной, а от того чудовищного предательства, которое только что совершило мое собственное тело. Между бедрами все еще горит огнем, колготки безнадежно испорчены, а липкая влага холодит кожу, напоминая о каждой секунде, когда я вжималась в его ладонь. Мне страшно и невыносимо стыдно, я чувствую себя грязной, растоптанной, но, когда я поднимаю взгляд на Демитрия, воздух в легких превращается в свинец.

Он стоит напротив, возвышаясь над столом, и в багровых всполохах аварийного света выглядит как оживший кошмар. Его глаза не отрываются от моего лица, в них горит торжество хищника, который точно знает, что добыча уже мертва, просто еще продолжает бежать. Я вижу, как он медленно, с каким-то извращенным наслаждением, подносит к губам свои пальцы — те самые, что мгновение назад были внутри меня. Он слизывает мою влагу, мой позор, глядя мне прямо в душу, и я содрогаюсь от новой, незваной волны возбуждения, которая бьет по нервам. Он делает шаг ко мне, тяжелый и уверенный, и я знаю, что, если он коснется меня сейчас, я окончательно перестану существовать как личность.