Рассказывая всё это, Майкл надеется, что этим он расположит к себе Арту, и она станет доступной, эта сильная хладнокровная женщина общины, выросшая под жарким солнцем.
Упоение собственными словами теперь у него преобразуется в сексуальное устремление: он общается с Артой, он завладел её вниманием, они вместе вступают на путь, который ещё вчера никто из них не посчитал бы возможным. Возникшую между ним и ею духовную близость Майкл интерпретирует как зарождающуюся близость физическую. Это естественный эротизм жителя монад: все доступны друг другу в любое время. Любая возникающая близость обязательно завершается прямым содержанием — физической близостью. И Майкл считает разумным и вполне естественным продолжением их общения переход от собеседования к совокуплению. Она так близко. У неё сияют глаза. У неё маленькие груди. Майкл забывает о Микаэле. Он наклоняется к Арте. Его левая рука скользит по её плечам, пальцы ищут и находят грудь. Губами он прижимается к её рту, другой рукой нащупывает на талии единственный секрет её наряда — застёжку. Ещё миг — и она будет обнажена. Тела их сближаются. Опытные пальцы отыскивают путь для его члена. И вдруг…
— Нет! Не надо…
— Ты не думаешь так, Арта, — уговаривает он её, развязав наконец её набедренную повязку. Сжимая маленькую тугую грудь и пытаясь поймать ртом её губы, он шепчет: — Ты слишком напряжена. Надо расслабиться. Расслабься… Любовь благословение… Любовь…
— Прекрати сейчас же! — Голос её звучит резко и сурово, она с силой отталкивает его руки.
Что это? Может, в общине именно так полагается отдаваться мужчине?
Арта хватается за свою повязку, отталкивает Майкла головой, пытается поднять колено. Он охватывает её руками и пробует прижать её к полу, лаская, целуя, бормоча какие-то слова…
— Пусти!!
Для Майкла это — полная неожиданность: женщина изо всех сил сопротивляется мужчине. В монаде её за такое предали бы смерти, но здесь не монада. Да, здесь не монада!
Сопротивление Арты распаляет его: уже несколько дней он без женщины — самый долгий период воздержания, который он помнит; член его выпрямлен и предельно натянут, желание доводит его до исступления. Никакие ухищрения ей не помогут, он хочет войти в неё и войдёт, как только совладает с нею.
— Арта… Арта, Арта, — мычит он, ощущая её тело, распятое под ним. Повязки уже нет, перед его глазами мелькают стройные ляжки, соединённые треугольником волос каштанового цвета, и плоский девичий, не знавший ребёнка, живот. Если б ему только как-нибудь снять с себя свои одежды, пока он удерживает её под собой. А борется она, как дьявол. Хорошо ещё, что она пришла без оружия. Арта тяжело и часто дышит, дико и суматошливо колотя Майкла кулаками. На его разбитых губах солёный вкус крови. Он смотрит ей в глаза и пугается её сурового, полного ненависти взгляда. Но чем сильнее она сопротивляется, тем сильнее он желает её. Дикарка! Если бы она вот так отдавалась? А она вдруг начинает плакать. Он приникает к её рту губами, её зубы пытаются укусить его, ногтями она царапает его спину. Она удивительно сильна.
— Ариа, — умоляет он. — Не надо так… Это безумие. Если бы только…
— Животное!
— Позволь мне показать, как я люблю…
— Кретин!
Её колено бьёт ему в промежность. Он изворачивается, уклоняясь от удара, но она каким-то образом ухитряется попасть. Это уже не игра. Если он хочет овладеть ею, он должен сломить её сопротивление, лишить её подвижности. А что потом? Изнасиловать бессознательную женщину? Нет! Так нельзя!
Вожделение Майкла вдруг утихает. Он скатывается с неё и становится на колени у окна, глядя в пол и тяжело дыша. Ну что ж, иди, скажи старикам, что я хотел с тобой сделать. Скорми меня своему богу.
Арта, нагая, стоит над ним и угрюмо надевает свою повязку. Он слышит её хриплое дыхание.
— В монаде, — говорит он, — считается крайне непристойным отказать в этом мужчине, — его голос дрожит от стыда. — Я был прельщён тобой, Арта. И я думал, что тебя влечёт ко мне. А потом мне было уже трудно остановиться.
— Какие вы, должно быть, все животные!
Майкл боится встретиться с ней глазами:
— В какой-то степени это так. Мы не можем позволять нарастать возбудительным ситуациям, поэтому в монаде нет места конфликтам. У вас всё иначе?
— Да.
— Ты можешь простить меня?
— Мы совокупляемся только с теми, кого мы любим, — говорит она. — Мы не отдаёмся первому встречному. У нас это не просто: существует определённый ритуал сближения, потом вступают в брак. Откуда тебе это было знать?
— И правда, откуда?
Голос её гневно и раздражённо хлещет, как кнут:
— Нам было так хорошо! Зачем тебе вздумалось трогать меня?
— Сам не знаю. Нас было двое, мы были одни — и я чувствовал, как меня всё больше влечёт к тебе… это было так естественно…
— Было так естественно пытаться изнасиловать меня!
— Но ведь я вовремя остановился…
Ехидный смешок.
— Это ты называешь — остановиться? И — вовремя?
— У нас женщины никогда не сопротивляются, Арта. Я думал, ты играешь со мной. Я не понял, что ты отказываешь мне. — Теперь он решается взглянуть на неё. В её глазах растерянность, понимание и сожаление. — Это произошло по недомыслию, Арта! Давай вернём всё так, как было полчаса назад, и попытаемся начать сначала?
— Я не могу забыть ощущения твоих рук на моём теле. Я не могу забыть, как ты раздел меня.
— Не сердись! Попробуй взглянуть на это с моей точки зрения. Между нами бездна: различные взгляды, несхожая практика. Я…
Она медленно качает головой. Никакой надежды на прощение.
— Арта…
Она уходит. Он остаётся один в сумерках. Часом позже ему приносят обед. Пока он ест, не чувствуя вкуса пищи и пестуя свою горечь, спускается ночь. Майкла гнетёт стыд, хотя он пытается уверить себя, что не всё ещё потеряно. Что делать — столкновение несовместимых культур! Для него это было так естественно, вполне естественно. Он думает о том, как близки они стали перед тем, как это случилось. Очень жаль, что так вышло.
4
Несколько часов спустя после восхода солнца на площади начали складывать новый костёр. Он угрюмо следит за приготовлениями. Значит, она пошла к деревенским старостам и рассказала им всё. Ей нанесено оскорбление, они утешают её, обещают отомстить. Теперь они наверняка принесут его в жертву своим богам. Это последняя ночь его жизни. Вся суетность его существования сошлась в этом дне. Никто здесь не предоставит ему последнего желания. Он умрёт вдали от дома, без обряда очищения, такой молодой, полный несбывшихся желаний. Так и умрёт, не повидав моря.
А что там сейчас? К костру подкатывает гигантская уборочная машина — огромное чудище ростом в пять метров, с восемью длинными руками, шестью многосуставчатыми ногами и широкой пастью. Его полированная металлическая шкура отражает ликующие красные языки огня. Могущественный идол. Молох. Баал. В своём воображении он видит себя, уносимого вверх огромными металлическими пальцами. Голова его приближается к пасти чудовища. В ритмичном безумии молятся жители деревни. Он видит опухшую от побоев Милчу, поющую псалмы в его смертный час. А вот холодная как лёд Арта, радующаяся своей победе. Её честь восстановлена. Монотонно поют жрецы. Пожалуйста, не надо! Не надо!
А может быть, всё будет не так? Ведь прошлой ночью был очищающий обряд, а он подумал, что они мучают беременную. На самом же деле её удостоили самой высокой чести. Да, но какой зловещий вид у этой машины!
Площадь уже заполнена жителями. Близится роковая минута…
“Послушай, Арта, это же было простое недоразумение! Я подумал, что ты тоже возжелала меня. Я действовал так, как принято в нашем обществе, разве ты этого не поняла? Для нас секс не такая уж серьёзная и сложная вещь. Вроде обмена улыбками или пожатием рук. Если двое людей вместе и есть влечение, то они совокупляются. Почему бы и не сделать это? Ведь я только хотел доставить тебе удовольствие, правда, правда! Нам было так хорошо вместе”.
