Хромая, мимо проходит Милча, вся в синяках, по-видимому, освобождённая на сегодня от работы; жители деревни приветствуют её как ни в чём не бывало. Она улыбается и хлопает себя по животу.

Майкл обеспокоен тем, что не видит Арту. Почему она не выпускает его? Он совершенно уверен, что убедил её в том, что он не шпион. И, по крайней мере, в том, что вряд ли ему удалось бы причинить вред коммуне. И тем не менее он в камере, тогда как день уже склоняется к вечеру. А снаружи повсюду занятые люди — потные, загорелые, целеустремлённые.

Майклу видна только часть коммуны: где-то вне поля его зрения должна быть школа, театр, административное здание, склады, ремонтные мастерские. В его памяти оживают картины обряда прошлой ночью. Поистине варварство: дикая музыка, страдания женщины. Но, несмотря на это, он понимает, что думать об этих фермерах как о примитивных существах — заблуждение. Они кажутся ему странными, но их дикость — это только маска, которую они надевают, чтобы отделиться он монадских жителей. Это — сложное, хорошо сбалансированное общество. Такое же сложное, как и его собственное. Они управляют совсем не простыми механизмами. Без сомнения, у них должен быть вычислительный центр, управляющий выращиванием и уборкой урожая, а для этого нужен штат искусных техников. Надо разбираться в агрономических проблемах: в пестицидах, подавляющих сорняки, а также в экологических тонкостях. Ему, Майклу, видна лишь внешняя сторона их жизни.

Уже в конце дня в его камере появляется Арта.

— Скоро ли меня выпустят? — немедленно спрашивает он. 

— Ещё не решили, — качает Арта головой. — Я рекомендовала им тебя отпустить. Но некоторые из наших очень подозрительные люди. 

— Кого ты имеешь в виду? 

— Вождей. Понимаешь, это — старики, с естественным для них недоверием к незнакомцам. Некоторые из них хотят принести тебя в жертву Богу урожая. 

— Принести в жертву? 

Арта ухмыляется. Сейчас она выглядит менее строгой, почти дружественной. Она на его стороне.

— Это звучит ужасно, правда? При случае наши боги требуют человеческих жизней. А разве не отнимают жизнь в монадах? 

— Когда кто-нибудь угрожает стабильности нашего общества, то да, — соглашается он. — Нарушителей законов сбрасывают в Спуск. В камеры сгорания, на дне здания. Их тела превращаются в энергию. Но… 

— Значит, вы убиваете ради стабильности общества. Ну и мы иногда поступаем так же. Но не часто. По правде говоря, я не думаю, что тебя убьют. Но это ещё не решено. 

— Когда же они решат? 

— Может быть, сегодня вечером. Или завтра. 

— Разве я представляю какую-нибудь угрозу коммуне? 

— А никто этого и не утверждает, — говорит Арта. — Принесение в жертву монадского человека имеет целью увеличение нашего блага. В этом заключается философский смысл, который не так легко объяснить: жители монад являются основными потребителями, и если наш Бог урожая символически поглотит монаду в твоём лице, в лице представителя того общества, из которого ты пришёл, то это будет мистическим подтверждением союза двух обществ, нитью, что связует коммуну с монадой, а монаду с коммуной и… Впрочем, может быть, они забудут о жертвоприношении. Всего лишь один день прошёл после противородового танца, и мы ещё не нуждаемся в священной защите. Я им говорила об этом. Я бы сказала, что твои шансы на освобождение довольно высоки. 

— Довольно высоки, — мрачно повторяет за ней Майкл. В его голове проносятся видения отдалённого моря, пепельного конуса Везувия, Иерусалима, мраморного Тадж-Махала. Теперь они так же далеки, как звёзды. Не море, а зловонная камера была ему уготована. Майкл предаётся отчаянию. 

Арта пытается его ободрить. Она усаживается на корточках рядом с ним. Глаза её теплы и нежны. От прежней её воинственной резкости не осталось и следа. Кажется, он ей даже нравится. Узнавая его всё больше, она словно бы преодолевает барьер культурных отличий, который делал его раньше таким чужим. То же происходит и с ним. Разделяющее их духовное расстояние уменьшается. Её мир — не его, но он думает, что смог бы приспособиться к некоторым из этих обычаев. Между ними начинает зарождаться близость. Он мужчина, она женщина, в этом вся суть, а всё остальное — форма. И всё же в течение разговора он снова и снова вспоминает о том, как они различны. Он спрашивает её и выясняет, что ей 31 год, что она не замужем. Он ошеломлён. Он говорит ей, что в монаде нет неженатых людей в возрасте свыше двенадцати — тринадцати лет. Почему же она, такая привлекательная, не вышла замуж?

— У нас и так достаточно замужних женщин, — прозвучал ответ. — Мне незачем выходить замуж. 

Может быть, она не хочет рожать детей? Нет, не потому. В коммуне уже есть надлежащее количество матерей. А у неё имеются другие занимающие её обязанности.

— Какие? 

Она поясняет, что входит в штат коммерческой связи между коммуной и монадами. Вот почему она так хорошо говорит на его языке. Она часто имеет дело с монадами, договариваясь об обмене продуктов на промышленные товары; отправляя обслуживающие механизмы на ремонт, в случае поломки, которую не могут устранить деревенские техники; выполняет и другие подобные поручения.

— Может быть, я даже передавал твои разговоры. Мне приходилось переключать некоторые каналы в блоках уровня закупок. Если я вернусь домой, я буду слушать тебя, Арта. 

Её улыбка прелестна. Майкл начинает подозревать, что в этой камере зарождается любовь.

В свою очередь Арта расспрашивает его о монадах. Она ни разу не была внутри монады: все её контакты с монадами проходят по каналам связи. Она просит его описать жилые апартаменты, транспортную систему, лифты и подъёмники, школы, залы для развлечений. Кто готовит пищу? Кто решает, какую профессию должны получить дети? Можно ли переезжать из города в город? Где размещаются всё новые и новые люди? Как монадцы, вынужденные жить в такой тесноте, ухитряются не враждовать друг с другом? Не кажется ли им, что они — узники? Тысячи людей, набитые в здание, словно пчелы в улей, — как они это выносят? А как на них действует спёртый воздух, искусственное освещение, оторванность от мира природы? Нет, для неё непостижима такая жизнь!

И он пытается рассказать ей обо всем. Так, что даже ему самому, сбежавшему из монады, начинает казаться, что он любит её. Он говорит о равновесии, о сбалансированности потребностей и желаний в этой мудро устроенной социальной системе, функционирующей с минимальными трениями и расстройствами; рисует общность жизненного уклада его собственного города и других городов, рассказывает о духе родительства в монадах, о колоссальном механическом мозге в обслуживающем слое, поддерживающем тонкое взаимодействие городских ритмов в полном согласии. Он говорит с таким жаром, что, кажется, монадская система превращается в поэму человеческих отношений, чудо гармонической цивилизации.

Арта кажется очарованной его выспренними словесами. А он продолжает восторженно описывать туалетные удобства, спальные приспособления, экраны и инфотерминалы, системы для регенерации мочи и кала; систему сжигания твёрдых отходов, обслуживающую генераторы, производящие электрическую энергию и аккумулирующие её при избытке тепла; воздушную вентиляцию и циркуляционную систему; сложную социальную градацию различных уровней здания — руководители на одних уровнях, промышленные рабочие — на других, школьники, увеселители, инженеры, компьютерщики и вычислители, администраторы — все по свои уровням. Он описывает комнаты старших и комнаты новобрачных, брачные обычаи, приятную терпимость ближних, как следствие непреложной необходимости выполнения заповедей, направленных против эгоизма.

Арта кивает головой и даже подыскивает слова, когда он оставляет предложение незаконченным, чтобы тут же перейти к следующему. Лицо её вспыхивает от волнения, словно она, захваченная его рассказами, впервые в своей жизни поняла, что вовсе не обязательно считать грубой и античеловеческой скученность сотен тысяч людей в одном строении, в котором они проводят всю свою жизнь. В то же самое время Майкл удивляется, что его не увлекает собственная риторика; речь его звучит как у страстного пропагандиста того образа жизни, насчёт которого у него самого появились серьёзные сомнения. И всё же он продолжает хвалебное описание монады, считая её единственно возможным путём развития человечества. Он описывает целесообразность вертикальных городов, красоту монад, удивительную сложность их построения. Да, конечно, красота есть и вне монады, он с этим согласен; ведь он ушёл, чтобы искать её повсюду, но крайне несправедливо считать монаду чем-то предосудительным. Это — единственное в своём роде решение проблемы кризиса перенаселения, героический ответ на беспримерный вызов.