— О, да! Все мы здорово приспособлены… 

— За некоторыми исключениями, — примирительно говорит Джейсон. Он и Майкл обмениваются насторожёнными взглядами. Джейсону интересно, какие мысли скрываются за холодными глазами его шурина. — Однако мы все его одобряем. Куда девалась старая экспансионистская западная философия? Я говорю — выродилась. А жажда власти? А любовь к завоеваниям? А голод по земле и имуществу? Я отвечаю: исчезла, исчезла, исчезла. Не думаю, что это только процесс приспособления. Я предполагаю, что раса лишилась определённых генов, которые вызывают… 

— Обедать, профессор! — зовёт Микаэла. 

Она приготовила роскошный пир. Протеиновые бифштексы, салат из корнеплодов, пышный пуддинг, соусы, рыбный суп. Ничего рекомбинированного или хотя бы отчасти синтетического. В последующие две недели они с Микаэлой сядут на урезанный рацион, пока не перекроют дефицит в своём бюджете. Джейсон прячет раздражение. Майкл всегда обильно ест, когда приходит сюда. Джейсон это отмечает, тем более что Микаэла не слишком-то заботится об остальных семи своих братьях и сёстрах, лишь изредка приглашая двоих-троих из них. А Майкл бывает здесь по меньшей мере пять раз в году, и всегда для него готовится пиршество. Подозрения Джейсона просыпаются вновь. “Не происходит ли между ними что-то тайное? Не тлеет ли до сих пор страстное детское увлечение? Допустим, что совокупление двенадцатилетних близнецов довольно пикантно, но следует ли им продолжать это теперь, когда им по двадцать три и они уже женаты? Майкл — любовник в моей постели?” Джейсон злится на самого себя. Мало того что он измучен своим идиотским гомосексуальным влечением к Майклу, так теперь он мучает себя видениями кровосмесительных “занятий” за своей спиной, отравляющими часы его отдыха.

“А если они и совокупляются? Ничего общественно предосудительного в этом нет. Ищите наслаждение, где хотите. И в “щёлке” своей сестры тоже, если уж так свербит. Нет! Пусть Микаэла будет доступна всем мужчинам монады 116, лишь бы только не несчастному Майклу! Пусть его половой член станет таким, чтобы она не чувствовала его надлежаще. Ах! Будь реалистом, — говорит сам себе Джейсон. — Кровосмесительные запреты имеют смысл там, где не действует естественный отбор. Кстати, может быть, они и не совокуплялись никогда…” Он удивляется тому, сколько непристойности проросло в его душе за последнее время. “Это из-за трений в жизни с Микаэлой, — решает от, — её холодность понуждает меня применять всякие неудовлетворяющие позы. Вот сука! Если она не перестанет раздражать меня, я… А что я? Разве, что совратить Майкла и отбить его у неё?” 

Он смеётся над сложностью собственных планов.

— Что-то забавное? — спрашивает его Микаэла. — Поделись с нами, Джейсон. 

Он растерянно вскидывает глаза: что бы такое ей ответить?

— Глупая мысль, — импровизирует он, — о тебе и о Майкле, о том, как вы похожи друг на друга. Я подумал, а что, если бы вы поменялись комнатами и пришёл бы к тебе блудник. Вот он забирается к тебе под одеяло и обнаруживает, что лежит с мужчиной, и… — Джейсон умолкает, поражённый ошеломляющей бессмысленностью сказанного. 

— Какая странная фантазия! — говорит Микаэла. 

— Ну и что? — подхватывает Стэсин. — Наверное, блудник немножко удивится, а затем, должно быть, продолжит и совокупится с Майклом. Не так ли? Ведь это лучше, чем устраивать скандал или тащиться ещё куда-то. Что же здесь такого? 

— Забудьте об этом, — ворчит Джейсон. — Я и сам знаю, что глупо. Микаэле захотелось узнать мои мысли, вот я и рассказал. Я же не виноват, что в этом нет ни какого смысла, правда? — Он хватает фляжку с вином, разливает и большую часть оставшегося выливает в свой бокал. — Ах! Хороша, дрянь! — бормочет он. 

После ужина все, кроме Стэсин, принимают расширитель сознания. Пару часов они молча кайфуют. Незадолго до полуночи Майкл и Стэсин уходят. Джейсон старается не смотреть, как его жена, прощаясь, обнимается со своим братом. Едва лишь гости уходят, Микаэла сбрасывает саронг и бросает на Джейсона горящий страстью, зовущий взгляд. Но он, хотя и понимает, что нехорошо игнорировать её безмолвное приглашение, так подавлен, что чувствует необходимость спастись бегством.

— Жаль, — говорит он, — у меня бессонница. 

Выражение её лица тотчас меняется — на нём появляется замешательство, потом гнев. Джейсон поспешно выходит, опрометью несётся к лифту и словно свинцовое грузило опускается на 59-й этаж. Варшава… Он входит в незнакомую квартиру и видит там женщину лет тридцати с пушистыми жёлтыми волосами и упитанным телом, спящую в одиночестве на неопрятной постели. Не меньше восьми детей скучилось в углу комнаты. Он будит её.

— Джейсон Кеведо, — представляется он. — Я из Шанхая. В её глазах отражается беспокойство. 

— Шанхай? А вам можно бывать здесь? 

— А кто сказал, что нельзя? 

— Никто не говорил, — вслух обдумывает она сказанное. — Но шанхайцы никогда сюда не приходят. Вы в самом деле шанхаец? 

— Может, показать вам свою идентификационную карточку? — сурово спрашивает он. 

Его высокомерный тон ломает её сопротивление. Она начинает жеманничать и, пока он сбрасывает с себя одежду, приводит в порядок волосы и достаёт косметические пульверизаторы. Он ложится на постель, а она, предлагая себя, поджимает колени почти до грудей. Грубо и нетерпеливо он овладевает ею.

“Майкл, — думает он при этом, — Микаэла, Майкл, Микаэла…” Мыча и сопя, он со всей страстью предаётся блуду. 

Утром в кабинете он начинает новую линию исследований, требующих данных по половым излишествам древних времён. Как обычно, он сосредоточивается на XX веке, который он считает кульминационным веком древней эры и, следовательно, самым значительным, вскрывающим весь комплекс отношений и проблем, накопившихся за домонадскую индустриальную эру. XXI век менее полезен для его нужд, будучи, подобно всем переходным периодом, по существу, хаотическим и бессистемным, а XXII век приводит его к современным отношениям в начале монадовской эпохи. Поэтому XX век — его любимая сфера изучения. Обнаруживаемые в нём свидетельства упадка подобны неравномерно спрядённым нитям в психочувствительном гобелене.

Джейсон старается не впасть в историческое заблуждение из-за ослабления перспективы. Хотя XX век, наблюдаемый с такого расстояния, и кажется чем-то целостным, он понимает, что это — погрешность оценки, следствие слишком поверхностного абстрагирования. Определённые очевидные примеры проходят неразрывной нитью через несколько декад, но он понимает, что ему следует допускать возможность накопления количественных изменений, обусловивших главные исторические сдвиги между декадами. Высвобождение атомной энергии создало один такой сдвиг. Развитие межконтинентального транспорта образовало второй сдвиг. В личной сфере надёжность простых и действенных противозачаточных средств привела к фундаментальным изменениям в сексуальных отношениях — к революции, совершённой без обычного для революций кровопролития. Наступление психочувствительной эры с её специфичными проблемами и достижениями ознаменовалось ещё одной большой пропастью, отделившей конец века от всего, что было раньше. Так 1910, 1930, 1950, 1970 и 1990 годы занимают особые вершины в Джейсоновском пилообразном отображении двадцатого столетия, и при любом предпринимаемом Джейсоном моделировании духа века он приводит необходимые доказательства по каждой дискретной субэпохе.

В его распоряжении множество доказательств. Несмотря на перемещения, причинённые упадком, существуют огромной важности материалы по эпохам домонадского времени, хранящиеся в подземных склепах, местонахождение которых Джейсону неизвестно.

Конечно, Центральный Архив фактов (если он действительно только один, а не комплекс многочисленных филиалов, разбросанных по всему свету) находится за пределами монады 116, а может быть, как опасается Джейсон, и за пределами Чипиттского созвездия. Не в этом дело. Он может выудить из этой обширной залежи любую информацию, все, что ему потребуется, и она поступит немедленно. Вся хитрость заключается в знании, как и для чего запрашивать материалы.