Сейчас Джейсон снова чувствует половое влечение к шурину. Это — естественное тяготение, учитывая физическое воздействие, которое Микаэла всегда оказывает на мужа. Глядя через всю комнату на стоящую к нему в полоборота Микаэлу, на её обнажённую гладкую спину, на маленькое полушарие груди, появляющееся под её рукой, когда она тянется к нише инфотерминала, он испытывает настоятельную необходимость подойти к ней и приласкать её.

“А если бы это был Майкл? А если бы он, ведя по её груди, обнаружил бы, что она ровная и твёрдая? А если бы они упали вместе в страстном сплетении и его рука, скользящая по бёдрам Микаэлы, обнаружила бы не возбуждённую скрытую щель, а свободно свисающую мужскую плоть? Перевернуть её., его? Раздвинуть белые мускулистые ягодицы?..” Воображение у Джейсона разыгрывается. Только в легкомысленные и грубоватые дни отрочества он был неразборчив на половые контакты, в том числе и со своим полом. Нет, нет, он не позволит себе этого! В монаде, где все половые связи равно доступны, наказаний, естественно, за такие вещи не предусмотрено. Многие это делают. И по всему, видно, Майкл тоже. Если Джейсон захочет Майкла, ему нужно всего лишь об этом попросить. Отказывать — грех. Но он не попросит. Джейсон борется изо всех сил с искушением. 

“Нехорошо, что мужчина так сильно похож на мою жену. Дьявольское наваждение. Почему же я, однако, ему сопротивляюсь? Если я его хочу, то почему бы не взять? Но нет. Если бы я в самом деле его хотел… Нет, это необъяснимая тяга — лишь побочное проявление тяги к жене”. 

Но фантазия вновь разыгрывается… Он и Майкл в страстном сплетении: полураскрытые и прижатые друг к другу рты… Видение так ярко, что Джейсон порывисто встаёт, опрокинув при этом фляжку вина, принесённую Стэсин, и в то время, как Стэсин ловким движением подхватывает фляжку, он пересекает комнату, ошеломлённый натужной выпрямленностью, остро выпучившей его облегающие зелёный с золотом шорты. Он подходит к Микаэле и ладонью захватывает одну из её грудей. Сосок мягкий. Он прижимается к Микаэле, покусывая её шею. Микаэла равнодушно принимает эти знаки внимания, не прекращая программировать обед. Но когда, всё ещё в безрассудстве, он просовывает левую руку в корсаж её саронга и пробегает по её животу к чреслам, она недовольно передёргивает бёдрами и сердито шепчет:

— Прекрати! Не при гостях же… 

В исступлении он отыскивает ароматические курения и предлагает их всем. Стэсин отказывается — она беременна. Пухленькая, приятная рыжеволосая девочка, благодушная и легкомысленная…

Джейсон глубоко затягивается и чувствует внутреннее облегчение. Сейчас он уже может взглянуть на Майкла, не рискуя стать жертвой неестественного влечения. Но грешные мысли ещё не покинули его.

“Подозревает ли Майкл что-нибудь? Интересно, как бы он прореагировал, а может, посмеялся, если бы я рассказал ему? Оскорбился? Рассердился бы на меня за это желание? Или рассердился бы зато, что я не осуществил его? А если бы он попросил меня отдаться, что сделал бы я?” 

Джейсон затягивается ещё раз, и рой жужжащих мыслей рассеивается.

— Когда ожидаете маленького? — с притворной сердечностью спрашивает он. 

— Слава богу, через четырнадцать недель, — говорит Майкл. — Это пятый, на этот раз девочка. 

— Мы назовём её Селестой, — вставляет Стэсин, шлёпая себя по талии. На ней материнский костюм — короткая жёлтая безрукавка — болеро и просторный поясной корсаж, оставляющий её вздутый живот обнажённым. Глубоко сидящий пупок похож на черенок разросшегося плода. Молочно-белые груди свободно колышутся, то показываясь, то скрываясь под распахнутой безрукавкой. 

— Мы подумаем о том, чтобы на следующий год завести двойню, — добавляет она, — мальчика и девочку. Майкл часто мне рассказывал о том, как чудесно проводили они время с Микаэлой, когда были молоды. Будто мир специально создан для близнецов. 

Её слова захватывают Джейсона врасплох, им снова овладевает волнующая фантазия. Он видит раскинутые ноги Микаэлы, высовывающиеся из-под лежащего, порывисто качающегося тела Майкла; видит её детское иступленное личико, выглядывающее из-за его движущихся плеч.

Они чудесно проводили время. Майкл — первый, кто познал её. Может быть, в девять или десять лет. А может быть, и раньше… Воображение рисует картины их неловких экспериментов. “В другой раз я залезу на тебя Майкл… О… О-оооо! Так гораздо глубже… Ты думаешь, что мы делаем это не так?.. Ну, давай попробуем по-другому. Положи руку сюда… Поцелуй меня ещё. Вот так… Ой, больно! О-о!.. Вот так… чудесно… Пусть так… пусть так… ещё немножко… ещё… о-оооооо!..

Да, они чудесно проводили время.

— В чём дело, Джейсон? — доносится до него голос Микаэлы. — Ты выглядишь, как пьяный. 

Усилием воли Джейсон заставляет себя выйти из транса. Дрожат руки. Ещё одну затяжку. Не часто он выкуривает по три штуки до обеда.

Стэсин идёт помочь Микаэле выгрузить еду из подающего шлюза. Майкл обращается к Джейсону:

— Я слышал, ты начал новое исследование. Какова его основная тема? 

“Вот оно! Он догадывается, что я чувствую себя неловко. Вытаскивает меня из болезненных размышлений…” 

— Я исследую идею, что жизнь монады порождает новый тип человеческих существ, — отвечает Джейсон. — Тип существ, который с готовностью приспосабливается к относительно малому жизненному пространству и низкой частной квоте материальных благ. 

— Ты имеешь в виду генетическую мутацию? — хмуро спрашивает Майкл. — Унаследованные социальные характеристики? 

— Я полагаю, так. 

— Но можно ли назвать это генетической характеристикой, если люди добровольно решают сгруппироваться вместе — в общество, подобно нашему, и… 

— Добровольно ли? 

— А разве нет? 

— Я сомневаюсь в этом, — улыбается Джейсон. — Видишь ли, сначала это был вопрос необходимости. Из-за хаоса в мире. Было необходимо изолироваться в своём здании, чтобы не подвергаться опасности стать добычей. Я говорю о голодных годах. А с той поры, как всё стабилизировалось, было ли это так уж добровольно? Есть ли у тебя выбор где жить? 

— Мне кажется, что мы бы смогли выбраться отсюда, если бы действительно этого захотели, — говорил Майкл, — и жить там, куда бы никто не добрался. 

— Нет, не можем. Это — безнадёжная фантазия. Мы — здесь, нравится нам это или нет. А с теми, кому не нравится, с теми, кто не может примириться с этим… ты знаешь, как с ними поступают. 

— Но… 

— Погоди. Два века селекционного отбора, Майкл. За дерзновение — в Спуск. Те, что остаются, приспосабливаются к обстоятельствам. Им нравится образ жизни монады, он им кажется вполне естественным. 

— И всё же мне кажется, что это не генетика. Нельзя ли это назвать просто психологической приспособляемостью? Я имею в виду, разве в азиатских странах люди не жили всегда в такой же тесноте, как и мы, только в гораздо худших условиях — без санитарии, без каких-либо норм, — и разве они не принимали это как естественный порядок вещей? 

— Конечно, — говорит Джейсон, — ведь их протест против естественного порядка вещей иссяк у них ещё тысячи лет назад. Они преобразовались и стали принимать вещи такими, какие они есть. То же самое у нас. 

— Как можно, — с сомнением говорит Майкл, — сравнивать психологическое приспособление и длительный естественный отбор? Как ты определишь, что к чему? 

— Я ещё не решил эту проблему, — делает уступку Джейсон. 

— Не поработать ли тебе у генетиков? 

— Возможно, позже, после того, как определится характер моих исследований. Видишь ли, я ещё не готов защищать этот тезис. Я пока лишь собираю данные для того, чтобы узнать, можно ли его защищать. Научный метод. Мы не принимаем предположение априори, а ищем опровергающие факты. Факты подлежат проверке, а потом… 

— Да, да, я знаю. Только, между нами, ты в самом деле думаешь, что это так и было? Что именно так образовалась монадская раса? 

— Я? Да. Два века направленного отбора, безжалостно претворённого в жизнь, сделали своё дело. И всё же мы теперь здорово приспособлены к этому образу жизни.