— А как же остальные роды?

— Остальные роды пусть смотрят и завидуют.

Я невольно хмыкнул. В этом была вся Ирина Сергеевна: сначала жёсткая, как гранит, а потом вдруг неожиданно человечная, будто на секунду снимала маску, которую носила веками.

Вечером того же дня Аива попросила меня выйти в сад. Она стояла у старой яблони, положив ладонь на ствол, и смотрела куда-то в темноту. Я подошёл и встал рядом, не торопя её. Дриады не любят, когда их подгоняют, а Аива тем более.

— Андрей, — начала она, не оборачиваясь, — я должна сказать тебе то, что давно следовало.

— Что случилось?

— Я беременна.

Я не сразу нашёл слова. В голове пронеслось сразу несколько мыслей, и все они были разом важными и бестолковыми. Аива повернулась ко мне, и в её глазах блеснула влага.

— Я знала об этом давно, — продолжила она, и голос её дрогнул. — Но не говорила, потому что боялась, что ты решишь, будто это меняет что-то между нами.

— Это меняет многое, — сказал я, беря её за руку. — Но не так, как ты думаешь.

Она улыбнулась сквозь слёзы, и улыбка эта была такой светлой, что у меня на секунду перехватило дыхание.

— Я знаю, — прошептала она. — Поэтому и сказала сейчас.

Я притянул её к себе и обнял. От неё пахло лесом и свежей листвой, и в этот момент я впервые по-настоящему понял, что значит быть отцом. Не в смысле ответственности, хотя и её было много, а в смысле того странного, тёплого и пугающего чувства, когда чья-то жизнь вдруг оказывается важнее твоей собственной.

На следующее утро ко мне пришла Анжелика. Она выглядела спокойнее, чем Аива, но в её голосе слышалось то же напряжение, которое я уже научился распознавать.

— Андрей, — начала она, садясь напротив, — я тоже беременна.

Я сел, чувствуя, как мир вокруг меняется быстрее, чем я успеваю его осознавать. Две беременности. Две женщины, каждая из которых носила моего ребёнка. И обе они были мне дороги так, что я не мог бы выбрать между ними, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

— И что мы будем делать? — спросила Анжелика, глядя на меня внимательно.

— Сначала разберёмся с остальным, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Потом решим, как быть со свадьбой.

— Свадьбой?

— Одной общей церемонией. Для всех.

Анжелика долго смотрела на меня, потом медленно кивнула.

— Мои дриады будут рады, — сказала она. — Но я должна сохранить власть Великой Матери.

— Сохранишь. Ты не обязана переселяться в мой дом навсегда.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю. Ты правительница. Я не собираюсь забирать тебя из твоего народа.

Анжелика улыбнулась, и впервые за долгое время в её улыбке не было ни капли тревоги. Она поднялась, обошла стол и легко коснулась губами моей щеки.

— Тогда я согласна, — сказала она. — Но у меня будет одно условие.

— Какое?

— Наш ребёнок будет воспитываться среди дриад. Хотя бы первые годы.

Я кивнул. Это было справедливо, и спорить тут было не о чем.

Оставались ещё двое. Надежда и Наталья. С ними разговор был и проще, и сложнее одновременно: проще, потому что я знал их дольше, а сложнее, потому что именно их чувства я боялся задеть сильнее всего.

Надежду я нашёл в библиотеке. Она сидела в кресле с книгой, которую явно не читала, и смотрела в окно. Увидев меня, она отложила книгу и улыбнулась, но улыбка вышла настороженной.

— Ты пришёл сказать что-то важное, — произнесла она. — Я чувствую.

— Ты всегда чувствуешь, — усмехнулся я, садясь рядом. — Да, важное. Я хочу, чтобы мы поженились. Все вместе. Одной церемонией.

Надежда долго молчала, и я видел, как в её глазах борются радость и что-то ещё, похожее на обиду.

— Ты понимаешь, что я хотела быть единственной? — спросила она наконец.

— Понимаю.

— И всё равно предлагаешь это?

— Да. Потому что я не могу выбрать. И не хочу, чтобы кто-то из вас чувствовал себя второй.

Она вздохнула и покачала головой.

— Ты невозможный человек, Андрей Мангустов.

— Знаю.

— Но я согласна. Потому что люблю тебя. И потому что лучше быть с тобой на равных, чем без тебя.

Я взял её за руку и сжал. Она ответила тем же, и в этом пожатии было больше слов, чем в любом признании.

С Натальей я поговорил последней. Она ждала меня в саду, у той самой яблони, где накануне стояла Аива. Увидев меня, она не стала ждать, пока я начну.

— Я знаю, зачем ты пришёл, — сказала она. — И я согласна.

— Ты даже не спросила, что я хочу предложить.

— Мне не нужно спрашивать. Я вижу тебя насквозь, Андрей. Ты хочешь, чтобы мы все были вместе. И я хочу того же.

Я подошёл и обнял её. Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как бьётся её сердце — ровно и спокойно, будто она давно приняла это решение.

— Только одно, — прошептала она. — Я выбираю тебя не как главу рода. Не как мага. Не как спасителя.

— А как?

— Как мужчину. Просто как мужчину, которого я люблю.

Я поцеловал её в макушку и не сказал ничего. Потому что всё, что можно было сказать, уже было сказано.

Вечером, когда дом затих, ко мне в кабинет постучалась Надежда. Она вошла без приглашения, села в кресло напротив и долго молчала, разглядывая огонь в камине.

— Ты знаешь, что Наталья будет старшей женой? — спросила она наконец.

— Знаю. Княгиня поставила это условием.

— И ты согласился.

— Согласился. Потому что это формальность, и ничего больше.

Надежда подняла на меня глаза, и я увидел в них не злость, а что-то более сложное — смесь обиды и понимания.

— Я не прошу, чтобы ты менял решение, — сказала она. — Я просто хочу, чтобы ты знал: мне тоже было бы приятно, если бы хоть раз кто-то выбрал меня первой.

Я встал, обошёл стол и опустился перед ней на корточки, взяв её руки в свои.

— Ты была первой, — сказал я. — Первой, кого я увидел на фотографии в кармане. Первой, из-за кого это тело сходило с ума. Первой, кто заставил меня понять, что я больше не тот человек, которым был.

Она смотрела на меня, и в её глазах медленно таял лёд.

— Но ты не выбрал меня тогда, — прошептала она.

— Потому что не знал тебя. А теперь знаю. И выбираю. Каждый день, снова и снова.

Надежда наклонилась и прижалась лбом к моему лбу.

— Ты умеешь говорить то, что нужно, — сказала она. — Но я чувствую, что ты не врёшь.

— Я не вру. Никогда. Тебе — особенно.

Она выпрямилась, смахнула с ресниц что-то мокрое и улыбнулась.

— Тогда я согласна быть второй. Или третьей. Или какой угодно. Лишь бы с тобой.

Я обнял её, и мы долго сидели так, не говоря ни слова. В камине потрескивали дрова, за окном шумел ветер, а я думал о том, что любовь — это не про то, кто первый, а про то, кто остаётся рядом, когда всё остальное рушится.

Церемонию выбора провели в малом зале усадьбы, при свидетелях. Княгиня Орланова настояла на том, чтобы всё выглядело официально: стол, за которым сидели представители двух родов, писарь с гербовой бумагой и отдельное место для Натальи, чтобы никто не мог сказать, будто на неё давили.

Наталья вошла последней. Она была в простом тёмно-синем платье, без украшений, и держалась так, будто шла не на церемонию, а на бой. Я видел, как побелели костяшки её пальцев, сжатых в кулаки, и мне захотелось встать и увести её отсюда. Но я остался на месте. Это был её выбор, и только она имела право его сделать.

— Наталья, княжна рода Орлановых, — произнесла Ирина Сергеевна, и голос её разнёсся по залу, — ты находишься здесь по собственной воле?

— Да, — ответила Наталья, и голос её не дрогнул.

— Ты понимаешь, что твой выбор не может быть оспорен ни мной, ни кем-либо из рода?

— Понимаю.

— Тогда говори. Кого ты выбираешь?

Наталья подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах не было ни страха, ни сомнения. Только спокойная, ясная уверенность, от которой у меня перехватило дыхание.

— Я выбираю Андрея Мангустова, — сказала она. — Не как главу рода. Не как мага. Не как спасителя. Я выбираю его как мужчину, которого люблю.