— Оставайся здесь, — сказала она Лидии. — Если почувствуешь, что тебя зовут, не отвечай.

— А если позовут голосом Дмитрия?

— Особенно не отвечай.

Лидия кивнула и закрыла окно.

Я спрятал листок во внутренний карман. Бумага была холодной, словно её хранили не в кабинете, а в снегу.

Внутри всё ещё пахло дорогим деревом, пылью и чужой жадностью.

— Почему мы не можем просто забрать шкатулку и уехать? — поинтересовался Дмитрий, переступая порог.

— Потому что предмет защищён, — пояснил Сергеевич. — И потому что прошлый артефактор после контакта с ним разговаривал с мебелью.

— Это был один человек.

— Один человек — уже статистика, — заметил я.

Ксения оглядела холл.

— Здесь нет активных приказов.

— А старых?

— Старых много. Но они принадлежат дому, а не людям.

— В доме Сорокиных даже мебель имела политическую позицию, — пробормотал я.

Лидия осталась в машине. После архива Ксения настояла, чтобы её не подпускали к предметам и старым печатям. Дмитрий спорил десять минут, потом сдался, когда Ксения описала три варианта, в которых Лидия открывает сейф, теряет сознание и случайно выпускает в дом ментальную волну.

Я не знал, были ли эти варианты реальными или Ксения просто устала от его возражений.

Но спор закончился.

Сейф находился в бывшем кабинете Льва Сорокина. Нинг когда-то охраняла его, пока не получила свободу, и до сих пор считала это место личной территорией. Поэтому перед входом она потребовала отдельную плату: три сладких криспа и право поджечь портрет Изи.

Сергеевич отказал в обоих пунктах.

Нинг обиделась и вылетела в окно.

— Она вернётся, — уверил меня Дмитрий.

— Откуда такая уверенность?

— Она всегда возвращается, когда начинается интересное.

— Значит, сейчас было недостаточно интересно.

Сейф стоял за картиной с изображением семейной охоты. На полотне Лев Сорокин целился в оленя, Изя держал бокал, а остальные родственники изображали людей, которые не знали, что охота уже закончилась.

Сергеевич снял картину и вызвал двух артефакторов из императорской службы. Один был сухим стариком с золотыми очками, второй — молодой женщиной с четырьмя защитными кольцами на каждой руке.

— Мы работаем только по протоколу, — предупредил старик, разворачивая металлический футляр. — Никаких самовольных прикосновений, капель крови, попыток вскрыть замок желанием и разговоров с мебелью.

— А если мебель сама начнёт разговор? — уточнил я.

— Не отвечать.

— Наконец-то понятная инструкция.

Молодая артефакторша закрепила на стенах четыре серебряные нити. Они образовали квадрат вокруг сейфа и дрожали даже в неподвижном воздухе.

— Что измеряете? — спросил я.

— Не силу ловушки. Её адресата.

— У ловушки есть адрес?

— У любой хорошей ловушки есть. Иначе она убивает всех подряд, а это уже не защита, а дурной характер.

Старик провёл медным стержнем над замком. На конце стержня вспыхнули три точки: одна синяя, две чёрные.

— Синяя — текущая печать, — объяснил он. — Чёрные — старые попытки вскрытия.

— Сколько их было?

— Две.

— В отчёте сказано, что артефактор был один.

— Второй не был артефактором.

— Кто?

Старик посмотрел на Дмитрия.

Тот побледнел.

— Я не трогал шкатулку, — сказал он.

— Вы трогали сейф, — уточнил старик. — Четыре года назад. После этого у вас начались провалы памяти.

Дмитрий шагнул к нему.

— Вы знали?

— В отчёте указано.

— Почему мне не сказали?

— Потому что вы не были владельцем хранилища. И потому что ваш отец приказал считать инцидент бытовым.

— Бытовым? — Дмитрий рассмеялся, но смех вышел сухим. — Я неделю не узнавал собственную комнату.

— Именно поэтому мы не будем повторять эксперимент.

Артефакторша положила на стол стеклянную чашу с серым песком. Песок потянулся тонкими дорожками к сейфу, образуя карту невидимых линий.

— Сейчас откроется только внешняя оболочка, — сказала она. — Если внутри есть отложенная команда, она может выбрать ближайшего подходящего человека.

— Кто считается подходящим?

— Тот, кто связан с предметом кровью, приказом или намерением.

Все посмотрели на Дмитрия.

Он отвёл глаза.

— В таком случае подходящих здесь слишком много.

— Поэтому никто не должен произносить имена, — предупредил старик. — Особенно имя человека, которому предмет предназначен.

— А если предмет уже знает имя?

— Тогда нам остаётся надеяться, что он умеет ждать.

— Прекрасная служба, — заметил я. — В вашей методичке есть раздел про оптимизм?

— На последней странице. Там написано: «Не рассчитывать».

Артефакторы сняли внешние печати. Сейф открылся без сопротивления.

Внутри лежали документы, несколько амулетов, два пустых кошелька и маленькая деревянная шкатулка.

Она была размером с книгу. Чёрное дерево, серебряные полосы по краям, замок без отверстия для ключа. На крышке не имелось герба Сорокиных. Только тонкая выемка, похожая на отпечаток большого пальца.

Либи вылетела из моего плеча и зависла над шкатулкой.

— Предмет записан в памяти, — сообщила она. — Я видела его раньше.

— Где?

— В сейфе. Когда мы впервые обыскивали дворец.

— Ты тогда не сказала, что помнишь его.

— Ты не спрашивал.

— Я не спрашивал, что ты помнишь каждый предмет.

— Значит, нужно было сформулировать точнее.

Мангустиха была права. Это раздражало.

— Что ты знаешь о шкатулке? — поинтересовался я.

Либи коснулась воздуха над замком.

— Она не принадлежит Сорокиным. Они получили её вместе с деньгами и инструкцией захватить тонкое место. Лев думал, что это родовой артефакт. Изя считал, что внутри спрятаны драгоценности.

— Оба ошиблись.

— Лев ошибся меньше. Он не открывал.

— Почему?

— После первого сканирования у него начались головные боли. После второго он приказал спрятать шкатулку и забыть о ней.

— Приказ самому себе?

— Возможно. Или кто-то вложил его в память.

Ксения приблизилась к сейфу, но остановилась на расстоянии двух шагов.

— Внутри нет чужой воли, — произнесла она. — Есть след владельца и условие доступа.

— Какое?

— Кровь.

Сергеевич нахмурился.

— Кровь Льва Сорокина?

— Нет. Кровь того, кто получил ключ.

— Это одно и то же, — возразил старик-артефактор.

— Не обязательно, — Ксения покачала головой. — Предмет знает, кто должен открыть механизм. Владелец денег и владелец ключа могут отличаться.

Я посмотрел на шкатулку.

— Значит, Сорокины держали чужой пароль.

— Или были частью чужой операции, — добавил Сергеевич.

Артефактор в золотых очках медленно раскрыл футляр.

— Мы не будем проверять кровь экспериментально. Предмет может запустить защиту при попытке подмены.

— А если использовать настоящую кровь Льва? — поинтересовался я.

Старик сразу покачал головой.

— В хранилищах службы её нет.

— У Либи есть память.

Все посмотрели на мангустиху.

— В памяти есть образ Льва, — подтвердила она. — Образ крови тоже. Когда он порезал палец о край сейфа.

— Сколько времени прошло?

— Четыре года, два месяца и шесть дней.

— Срок хранения?

— Для памяти — неважно.

— Для крови — важно, — буркнул Сергеевич.

Я посмотрел на шкатулку.

Материализация простых вещей была для меня привычной. Еда, вода, коньяк, бумага. Создать сложный артефакт нельзя было без цены. Создать живую душу — тем более. Но копия крови не была человеком. Это был состав, сохранённый в воспоминании и возвращённый в материю на короткое время.

Теоретически.

На практике теория уже не раз пыталась убить меня.

— Я создам копию, — решил я.

Артефактор резко закрыл футляр.

— Нет.

— Спасибо за мнение.

— Это не мнение. Это запрет.

— Вы не мой бог.

— Но я специалист.