— Кира… ты невероятная… такая узкая, такая горячая…

— Двигайся. Пожалуйста, Артём. Трахни меня.

Он начал двигаться — сначала медленно, растягивая удовольствие. Но я хотела больше. Я вцепилась ногтями в его ягодицы, притягивая ближе, насаживаясь глубже, и он понял. Ускорился. Его толчки стали резче, жёстче, глубже. Диван скрипел под нами в каком-то диком ритме. Мои стоны становились громче, и он зажимал мне рот поцелуем — не потому, что боялся, что кто-то услышит, а потому, что хотел проглотить каждый мой звук.

Второй оргазм подкрался незаметно — не взрывной, как первый, а тягучий, глубокий, волнами расходящийся от низа живота. Я выгнулась, застонала ему в губы, и он кончил следом — с моим именем на губах, вжимаясь в меня до упора, дрожа всем телом.

Потом мы лежали молча. Моя голова покоилась на его плече, его пальцы лениво перебирали мои спутанные волосы. За окном шёл дождь — тихий, уютный. В комнате было тепло и пахло чаем с малиной, нами и чем-то ещё — может, счастьем.

— Я, кажется, влюбился, — сказал он вдруг, глядя в потолок.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Что?

— То, что слышала. Я влюбился в тебя, Кира Мелихова. В твои ямочки на щеках, в твой острый язык, в твои дурацкие принципы «не спать с начальством», в твою пижаму с единорогами и в то, как ты пахнешь ванилью, даже когда болеешь. Я люблю тебя.

— Это просто секс, — прошептала я. — Просто гормоны, адреналин, окситоцин. Ты просто… это после оргазма. Все так говорят.

— Это не просто секс, Кира. Это не просто секс уже очень давно. С того самого дня, как ты начала спорить со мной на планёрке. Я тогда вышел и понял, что пропал. Полностью. Ты сама знаешь.

Я закрыла глаза. Знала. Конечно, знала. С самого первого взгляда, с самого первого спора, с самого первого поцелуя в ординаторской, который я так безуспешно пыталась забыть.

— Я боюсь, Артём. Честно. Боюсь, что ты наиграешься и уйдёшь. Что однажды проснёшься утром, посмотришь на меня и поймёшь, что я — не то, что тебе нужно. Что ты достоин кого-то более… более подходящего. Более соответствующего твоему статусу. Более красивой, более стройной, более…

Он приподнялся на локте и посмотрел на меня серьёзно, без тени улыбки. Его пальцы легли на мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза.

— Кира, мне тридцать пять лет. Я не мальчик. Я знаю, чего хочу. Я видел достаточно женщин — и стройных, и модельных, и каких угодно. Мне не нужна «подходящая». Мне нужна ты. Конкретно ты. С твоими формами, с твоим смехом, с твоими ямочками и с твоим невыносимым характером. Ты — та женщина, которую я искал. Понимаешь?

Я не ответила. Просто прижалась к нему крепче и закрыла глаза. За окном шумел дождь, а внутри, под всеми слоями страха, неуверенности и старых обид, распускалось что-то тёплое. Что-то, чего я не чувствовала уже много лет. Что-то очень похожее на надежду.

И на любовь.

Глава 7

После той ночи всё изменилось.

Нет, мы не начали держаться за ручки в коридорах больницы и целоваться на виду у медсестёр. Мы вообще очень старательно делали вид, что ничего не происходит. Но получалось, честно говоря, так себе. Потому что когда двое людей, которые безумно хотят друг друга, работают в одном здании, скрывать это практически невозможно. Искры летели во все стороны.

Это началось как-то само собой. Он заходил в ординаторскую, когда там была только я, закрывал дверь на щеколду — у него был ключ от всех кабинетов, всё-таки главврач — и просто подходил. Без слов. Брал моё лицо в ладони и целовал так, что у меня подкашивались колени и выпадали из рук все истории болезни. Его губы были требовательными и мягкими одновременно, язык проникал глубоко, а руки уже блуждали по моему телу под халатом.

Или я забегала к нему в кабинет под предлогом «подписать историю болезни» и задерживалась на полчаса. Сначала мы правда пытались говорить о работе — честное слово, пытались. Но через пять минут я уже сидела на краю его стола, а он стоял между моих разведённых коленей и целовал меня, пока мы оба не начинали задыхаться.

— Ты понимаешь, что у меня через десять минут обход? — шептала я, пока его губы скользили по моей шее, а пальцы уже расстёгивали верхние пуговицы блузки.

— Отменяется, — бормотал он, не отрываясь от моего плеча.

— Ты главврач, ты не можешь просто отменить обход!

— Могу. Я главврач. Скажу, что задержался на совещании.

— Ты невозможный.

— Зато ты меня всё равно хочешь.

И он был прав. Я хотела его постоянно, каждую минуту. Это было как наваждение, как зависимость, от которой невозможно избавиться. Я ловила себя на том, что думаю о нём во время осмотра пациентов, во время планёрок, во время ночных дежурств. Его лицо стояло у меня перед глазами, его голос звучал в ушах, его запах преследовал меня повсюду.

Обеденные перерывы стали моим персональным адом и раем одновременно. Он заказывал еду в кабинет — якобы для рабочего совещания, — и мы ели, сидя на его диване, касаясь друг друга коленями. А потом еда забывалась, и начиналось другое. Его руки везде, мои стоны в его ладонь, его горячий шёпот: «Тише, тише… за дверью люди ходят».

Однажды он просто встал передо мной на колени, пока я сидела на диване с недоеденным сэндвичем в одной руке. Я даже не успела ничего понять. Он задрал моё платье, стянул трусики — резко, нетерпеливо — и прижался ртом к самому чувствительному месту. Я выронила сэндвич. Буквально выронила, и он упал на дорогой ковёр главврача, оставляя масляное пятно.

— Артём! Дверь не заперта!

— Заперта. Я запер, когда вошёл.

— Сэндвич упал!

— К чёрту сэндвич. Я хочу тебя.

Его язык творил невероятные вещи — он знал, где надавить, где обвести, где втянуть в рот. Он изучал меня, как изучают сложную операцию: тщательно, методично, запоминая каждую реакцию. Мои пальцы впивались в диванные подушки, голова откинулась на спинку, из горла вырывались сдавленные стоны. Я кусала губы до боли, чтобы не закричать, потому что за дверью действительно ходили люди — медсёстры, врачи, пациенты.

— Не сдерживайся, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Я хочу слышать, как тебе хорошо.

— Там… люди…

— Плевать. Кусай меня, если хочешь.

Он снова прижался ртом, и на этот раз его язык двигался быстрее, настойчивее, а два пальца вошли в меня глубоко и загнулись, находя ту самую точку. Я вцепилась зубами в собственное запястье и кончила — сильно, пульсирующе, с его именем на губах, которое так и не сорвалось в полноценный крик только потому, что я прокусила себе руку.

— Ты сумасшедший, — выдохнула я, когда он поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Абсолютно сумасшедший. У тебя нет инстинкта самосохранения.

— Зато ты довольна. Доедай сэндвич. Или что от него осталось.

Я посмотрела на ковёр. Сэндвич лежал маслом вниз. Масляное пятно расползалось по дорогой ткани.

— Там пятно.

— У меня есть ещё ковры. Иди сюда.

Он сел на диван, притянул меня к себе и просто обнял. Мы сидели так несколько минут — я на его коленях, растрёпанная, раскрасневшаяся, с задранным платьем и без трусиков. Он — с влажными от меня губами и совершенно безумными глазами.

— Знаешь, — сказал он тихо, поглаживая моё бедро, — я ведь раньше никогда таким не был.

— Каким?

— Таким… одержимым. Я всегда был карьеристом. Работа, операции, конференции. Женщины — постольку-поскольку. А тут я не могу думать ни о чём, кроме тебя. Это пугает.

— Меня тоже, — призналась я. — Я вообще не планировала влюбляться.

— Влюбляться? — он приподнял бровь, и в его глазах зажёгся опасный, тёплый огонёк. — Ты сказала «влюбляться»?

— Оговорилась.

— Нет, не оговорилась. Ты сказала «влюбляться». Это прогресс, Кира Александровна.

— Заткнись, Волков.

— Поцелуй меня, и заткнусь.

Я поцеловала. И он действительно заткнулся — на несколько минут.

В тот же вечер он позвонил мне после работы. Я как раз выходила из душа, замотанная в полотенце, и думала, что приготовить на ужин.