— Я заеду за тобой в семь, — сказал он без предисловий.

— В смысле — заедешь? Куда?

— В ресторан. Надень что-нибудь красивое. То синее платье, которое было на банкете. Мы идём на свидание.

— На свидание? — я чуть не выронила телефон. — Ты и я? Как обычные люди? Без халатов, без больницы, без субординации?

— Как обычная пара, Кира. Ты и я. Я заказал столик в итальянском ресторане на набережной. Скажешь «нет» — я всё равно приеду и буду ждать у подъезда.

— Ты невыносим.

— Я знаю. Так ты наденешь платье?

Я надела. Конечно, надела. И провела перед зеркалом на полчаса больше обычного. Распустила волосы — пусть вьются, как хотят. Накрасила ресницы. Подвела глаза тонкой стрелкой. На губы — прозрачный блеск с лёгким ванильным ароматом. Посмотрела в зеркало и вдруг поняла, что улыбаюсь. Не криво, не скептически — а просто счастливо. Как девчонка, которая идёт на первое свидание с парнем, в которого тайно влюблена весь семестр.

Он ждал меня у подъезда. Прислонившись к чёрной машине, в тёмном пальто, с букетом белых роз. Увидев меня, он замер. Просто замер и стоял, не двигаясь, пока я шла к нему по дорожке.

— Ты чего? — спросила я, подходя ближе. — Замёрз?

— Любуюсь. Ты такая красивая, что у меня дыхание перехватывает. Вот эти твои бёдра в этом платье… я даже не знаю, дойду ли до ресторана. Может, пропустим ужин и сразу ко мне?

— Нет уж. Я красилась почти час. Вези.

Ресторан был маленький, семейный, с живой музыкой и свечами на столах. Мы сидели у окна, за которым мерцали огни набережной, и говорили обо всём на свете. О его детстве в маленьком городке, где он решил стать врачом после того, как сельский фельдшер спас его младшую сестру от пневмонии. О моей учёбе в меде, где я вечно была самой громкой и самой толстой на курсе, но получала «отлично» по всем клиническим дисциплинам. О дурацких фильмах ужасов, которые мы оба любили, и о книгах, которые мы оба читали. О том, как он ненавидит больничную бюрократию, а я ненавижу, когда пациенты благодарят не меня, а «кого-то там сверху».

Он оказался неожиданно остроумным. Язвительным, как и я. Мы перебрасывались шутками, как теннисными мячиками, и я ловила себя на мысли, что с ним мне просто хорошо. Не просто страстно — хорошо. По-человечески. Уютно. Будто я знаю его всю жизнь.

После ресторана мы пошли гулять по набережной. Он держал меня за руку, и его ладонь была большой и тёплой. Осенний ветер шевелил мои волосы и его пальто. Я чувствовала себя героиней какого-то дурацкого романтического фильма — и, чёрт возьми, мне это нравилось.

А потом начался ливень.

Не дождь — именно ливень. Стена воды, которая обрушилась с неба за три секунды, как будто кто-то наверху опрокинул гигантское ведро. Мы побежали к машине, хохоча как сумасшедшие, но добежали уже мокрые до нитки. Забрались внутрь, и я посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Тушь потекла, причёска превратилась в мокрую мочалку, дорогое платье прилипло к телу.

— Отлично выгляжу, — констатировала я, пытаясь пальцами расчесать волосы. — Просто фотомодель. С обложки журнала «Мокрая кошка сегодня».

— Роскошно, — подтвердил он, отжимая волосы. — Как русалка, которую выбросило на берег. Загадывай желание.

— Хочу домой и сухую одежду.

— Это скучное желание. Загадай что-нибудь повеселее.

Он вдруг перестал смеяться. Посмотрел на меня — мокрую, растрёпанную, с размазанной тушью и прилипшими к щекам волосами, — и в его глазах зажёгся тот самый, уже знакомый мне опасный огонёк.

— Знаешь, что? — тихо сказал он.

— Что?

— Я обещал себе, что сегодня буду джентльменом. Только ужин, только разговоры, только прогулка. Никаких поползновений. Я хотел доказать тебе, что мне нужна не только твоя постель.

— И как, получается?

— Нет. Совершенно не получается. Ты сидишь мокрая, в этом чёртовом платье, которое облепило тебя так, что я вижу каждый изгиб, и я больше не могу притворяться джентльменом.

Он перегнулся через подлокотник и поцеловал меня. Мокрые волосы, мокрая одежда, запотевшие окна машины — всё это было нелепо и дико эротично одновременно. Я ответила на поцелуй, запуская руки под его мокрую рубашку. Мышцы перекатывались под моими ладонями, он дрожал — не от холода, нет.

— Джентльмены скучны, — прошептала я ему в губы, расстёгивая пуговицы рубашки. — Покажи мне плохого мальчика.

— Ты сама напросилась.

Дальше была борьба с мокрой одеждой. Платье липло к телу и не желало сниматься, его брюки намокли и застряли на щиколотках, мы смеялись, ругались, помогали друг другу и в процессе несколько раз стукались локтями и головами. Наконец мы кое-как перебрались на заднее сиденье — я сверху, он снизу, — и я оседлала его, упираясь коленями в кожаное сиденье.

— Доктор, — выдохнула я, начиная двигаться, медленно опускаясь на него, — кажется, у меня учащённое сердцебиение.

— Это взаимно, коллега, — его голос был хриплым, руки сжимали мои бёдра. — Но я настойчиво рекомендую продолжать терапию. Желательно без перерывов.

Я рассмеялась, но смех перешёл в стон, когда он притянул меня ближе и вошёл до конца. Я двигалась на нём — сначала медленно, дразняще, потом быстрее, чувствуя, как он заполняет меня, как его пальцы впиваются в мои ягодицы, как его дыхание сбивается.

Окна запотевали всё сильнее, создавая нам уютный кокон, отрезанный от всего мира. Дождь барабанил по крыше в каком-то диком ритме. Его губы нашли мою грудь — мокрое платье было спущено до талии, бюстгальтер куда-то исчез, — и он втянул сосок в рот. Я застонала громче, забыв, что мы на заднем сиденье машины, припаркованной на городской набережной.

— Тише, — выдохнул он, хотя сам дрожал и явно не мог контролировать громкость своих стонов. — Там люди… теоретически…

— Плевать, — ответила я его же словами. — Пусть смотрят.

Ритм нарастал. Я скакала на нём, упираясь ладонями в запотевшее стекло, оставляя на нём отпечатки. Он держал мои бёдра и встречал каждое движение, входя всё глубже. Кожа к мокрой коже. Его запах смешивался с моим, с запахом дождя и мокрой одежды.

А потом его рука скользнула между нашими телами, пальцы нашли клитор и нажали — ровно так, как нужно. Я выгнулась, закричала — уже не сдерживаясь, — и кончила так сильно, что перед глазами вспыхнули белые искры. Он кончил через несколько секунд, сжимая мои бёдра до синяков и рыча моё имя сквозь зубы.

Минуту мы просто сидели, прижавшись друг к другу, пытаясь отдышаться. Дождь продолжал барабанить по крыше. В машине пахло нами и мокрой шерстью его пальто.

— Знаешь, — сказала я, уткнувшись носом в его плечо, — если бы кто-то месяц назад сказал мне, что я буду трахаться с главврачом в машине под дождём, я бы покрутила пальцем у виска и вызвала санитаров.

— А теперь?

— А теперь я думаю — почему я не сделала этого раньше? Мы потеряли столько времени на эту дурацкую субординацию.

Он засмеялся и поцеловал меня в макушку.

— Поехали домой, русалка. К нам. Тебе надо высушиться, иначе опять заболеешь, а я этого не переживу.

— К тебе или ко мне?

— К нам. Теперь это «к нам».

Глава 8

Конечно, долго скрываться мы не могли.

В больнице слухи распространяются быстрее, чем внутрибольничная инфекция. Достаточно одного косого взгляда, одного случайно подслушанного разговора, одной слишком долгой задержки в кабинете главврача — и механизм запущен. Он работает безотказно, как часы, и разрушает репутации быстрее, чем некачественный антибиотик разрушает микрофлору кишечника.

Первой ко мне подошла Ирина Петровна. Наша старшая медсестра, ангел во плоти, женщина, которая проработала в этой больнице тридцать лет и видела всё — рождения, смерти, любови, разводы, скандалы, драки пьяных пациентов в приёмном покое и рождение новой жизни в лифте. Она просто села рядом в ординаторской, взяла мою руку в свои тёплые, сухие ладони и сказала: