— Я сама справлюсь.

— Да бросьте. Уроните всё на себя. Или на меня. И то и другое одинаково нежелательно.

Он подошёл ближе — неумолимо, как ледокол, — легко достал нужную папку с верхней полки, но не отдал её мне. Вместо этого положил на соседний стеллаж и встал прямо передо мной. Близко. Неприлично, невозможно, умопомрачительно близко. Я чувствовала тепло его тела, запах его парфюма — всё тот же древесный, с горьковатой нотой, — и моё предательское сердце снова пустилось вскачь.

— Ошибку не замять, Кира, — тихо сказал он, и от звука моего имени, произнесённого этим низким голосом, у меня по позвоночнику побежали мурашки. — Я чувствую, как ты дрожишь, когда я просто прохожу мимо. Как у тебя сбивается дыхание, когда мы встречаемся в коридоре. Как ты сжимаешь руки в кулаки, чтобы не коснуться меня.

— Не дрожу. И не сжимаю.

— Дрожишь. Сжимаешь. Вот как сейчас.

Он не прикасался ко мне. Вообще. Только стоял и говорил, но его голос — низкий, обволакивающий, интимный — делал с моим телом невероятные, постыдные вещи. Я чувствовала, как соски твердеют под блузкой, как низ живота наливается знакомой горячей тяжестью, как между ног становится влажно. Он стоял в полуметре от меня, даже не касаясь, а я уже была готова кончить от одного его голоса.

— Я помню вкус твоей кожи, — продолжал он, не отводя от меня своих серых глаз. — Помню, как ты пахнешь ванилью, даже когда моешься больничным мылом. Помню, какие звуки ты издаёшь, когда я вхожу в тебя глубоко — вот такой тихий, горловой стон, будто тебе больно и хорошо одновременно. Помню, как ты сжимаешься вокруг меня, когда кончаешь. Я не могу это забыть, Кира. Я пробовал — не получается. Ты думаешь, я могу просто сделать вид, что ничего не было?

— Артём Сергеевич…

— Артём. Когда мы одни, я Артём. Никакого Сергеевича. И я хочу тебя снова. Сейчас. Прямо здесь.

Его пальцы наконец коснулись меня — легко, почти невесомо, провели по моей руке от запястья до локтя, оставляя за собой дорожку мурашек и горящей кожи. Я стояла, парализованная его голосом, его близостью, его запахом, и не могла пошевелиться.

— Я хочу изучить тебя всю, Кира. Каждый изгиб, каждую родинку, каждую складочку. Хочу попробовать тебя на вкус — медленно, не торопясь, пока ты не начнёшь умолять меня остановиться, потому что больше не можешь терпеть. Хочу, чтобы ты забыла слова своего бывшего придурка. Хочу, чтобы ты смотрела на себя моими глазами.

— Я не… — голос сорвался на шёпот.

— Будешь. Ещё как будешь.

Его ладонь легла на моё бедро, смяла ткань халата и платья под ним. Большой палец нащупал резинку чулка, скользнул под неё — к обнажённой, горячей коже, — и погладил. Мои колени подогнулись.

— Волков, у вас пунктик на пышках? — выпалила я, хватаясь за сарказм как за спасательный круг. — Или это какой-то синдром спасателя в терминальной стадии? Вас в детстве обидела худая девочка?

Он вдруг рассмеялся. Искренне, с хрипотцой, запрокинув голову. Его пальцы всё ещё лежали на моём бедре, чуть поглаживая.

— У меня пунктик на тебе, Кира. Только на тебе. И ты это прекрасно знаешь. Весь этот сарказм, весь этот «Артём Сергеевич», всё это «я пышка и не в вашем вкусе» — это просто стена, которой ты от меня загораживаешься. Но стена уже рухнула. И мы оба знаем, что ты хочешь меня не меньше, чем я тебя.

Он убрал руку с моего бедра. Отступил на шаг. Взял с полки папку и протянул мне.

— История болезни Семёновой. Иди работай. Но помни — я не отступлю.

И ушёл. Просто повернулся и ушёл, оставив меня в пыльном архиве — с дрожащими коленями, горящими щеками, сбитым дыханием и абсолютно, позорно мокрыми трусиками. Я стояла, прижимая к груди дурацкую папку, и смотрела на дверь, за которой он исчез. В голове билась только одна мысль: «Он сведёт меня с ума. Просто сведёт с ума. И я, кажется, не против».

Глава 6

Я заболела.

Неделя сумасшедших смен, стресс, недосып, нервное напряжение и это дурацкое метание между «хочу его» и «нельзя» сделали своё чёрное дело. В понедельник утром я проснулась с температурой тридцать восемь и пять, больным горлом, ломотой во всём теле и полным отсутствием желания жить. Даже любимый кофе пах как отрава. Я позвонила Ирине Петровне, прохрипела в трубку, что беру больничный, и провалилась обратно в подушку, как в спасительную бездну.

Весь день я спала урывками, пила чай с лимоном и мёдом, глотала парацетамол и смотрела какие-то дурацкие сериалы по телевизору, не вникая в сюжет. Где-то в середине дня поняла, что забыла заказать лекарства и еду, но сил вставать и идти в аптеку не было. К вечеру температура немного спала — до тридцати семи и шести, — но я всё равно чувствовала себя развалиной. Растрёпанные волосы, красный распухший нос, старая пижама с единорогами, которая помнила ещё мои студенческие времена, — то ещё зрелище. Смотреть на себя в зеркало было страшно, поэтому я просто не смотрела.

В дверь позвонили около восьми вечера.

Я, честно говоря, подумала, что это доставка из аптеки — я всё-таки нашла в себе силы сделать онлайн-заказ примерно час назад. Поэтому, не глядя в глазок и не накидывая халат, распахнула дверь — и замерла с открытым ртом.

На пороге стоял Артём.

В гражданской одежде. Тёмно-синие джинсы, серый свитер крупной вязки под горло, кожаная куртка нараспашку. В одной руке — объёмный пакет из аптеки, в другой — пакет из супермаркета, из которого торчали апельсины и какой-то хлеб. И смотрит на меня этим своим фирменным взглядом — цепким, оценивающим, но теперь с явной примесью беспокойства.

— Ты? — тупо спросила я, шмыгая носом.

— Я. Впустишь? Или так и будем стоять на сквозняке?

— Откуда ты знаешь мой адрес?

— Ирина Петровна сказала. Я позвонил ей утром, спросил, почему мой лучший врач не на работе. Она сказала, что ты слегла с температурой, и дала адрес — на случай, если нужно будет что-то привезти. Я решил, что нужно.

— Ты позвонил старшей медсестре, чтобы узнать мой адрес?

— Да. И купил лекарства. И еду. И апельсины — в них витамин С. Ты впустишь меня или мне стоять тут и читать лекцию о пользе цитрусовых через порог?

Я отступила, пропуская его. Он вошёл в мою маленькую прихожую, огляделся — вешалка с пальто, стопка книг на тумбочке, пара моих любимых ботанических принтов на стенах — и хмыкнул:

— Мило. Уютно. Примерно так я и представлял.

— Не наглей, Волков. Я не при параде и вообще тебя не приглашала.

Он развернулся ко мне и внимательно, очень внимательно осмотрел с головы до ног. Красный распухший нос. Растрёпанный пучок на макушке, из которого во все стороны торчали волосы. Старая пижама с выцветшими единорогами и надписью «I believe in magic». Пушистые тапочки в виде кроликов. И улыбнулся — так, как никогда не улыбался в больнице. Тепло. По-домашнему. Нежно.

— Ты прекрасна, — сказал он тихо, но абсолютно серьёзно.

— У тебя, видимо, тоже температура поднялась. Или проблемы со зрением. Это вообще-то грипп, а не гламурная фотосессия.

— Температура у тебя. У меня зрение в полном порядке. И я вижу перед собой красивую женщину, которая болеет и нуждается в заботе. Иди на диван, я сейчас всё сделаю.

Он по-хозяйски прошёл на кухню, и я услышала, как он гремит чайником, открывает шкафчики, что-то достаёт. Я была так вымотана, что не стала спорить. Просто заползла обратно под плед на диване, свернулась калачиком и закрыла глаза.

Через пятнадцать минут он принёс мне большую кружку с чаем — там была малина, лимон, мёд и, кажется, ещё что-то, может, имбирь. Чай был идеальной температуры — горячий, но не обжигающий. Он сел рядом на диван, и я почувствовала, как прогнулись пружины под его весом. Его прохладная ладонь легла на мой лоб — профессионально, как врач врачу.

— Тридцать семь и шесть. Уже лучше. Утром было выше?

— Тридцать восемь и пять. Сейчас получше.

— Жаропонижающее пила?