— Парацетамол. В шесть вечера.

— Хорошо. Давай ещё чай, и я сделаю тебе нормальный ужин. Что ты ела сегодня?

Я попыталась вспомнить. Кажется, в обед был бульон из кубика. Или это было вчера?

— Не помню.

— Ясно. Значит, ничего.

Он поднялся и ушёл на кухню. Через полчаса передо мной стояла тарелка с куриным бульоном — настоящим, домашним, с морковкой, вермишелью и зеленью. Я не знаю, где он взял курицу в восемь вечера, но подозреваю, что в пакете из супермаркета было не только это.

— Ты умеешь готовить? — спросила я, пробуя бульон. Он был идеальным.

— Я хирург. Работа с ножом — моя специальность.

— Это даже смешно. Ты шутишь. Великий и ужасный Артём Волков шутит.

— Я много чего умею, Кира. Ты просто ещё не всё знаешь.

Повисла пауза. Я доела бульон, он забрал тарелку, вернулся и снова сел рядом. Ближе, чем нужно. Ближе, чем позволяют правила приличий. Я чувствовала тепло его бедра, касающегося моего, и моё сердце снова начало ускоряться — но теперь уже не от температуры.

— Зачем ты пришёл? — спросила я тихо. — Честно. Не про Ирину Петровну.

Он помолчал, глядя на меня. Потом ответил:

— Беспокоился.

— О персонале? О статистике посещаемости?

— О тебе. Только о тебе. Ты не «персонал», Кира. Ты — женщина, которую я не могу выкинуть из головы. Когда Петровна сказала, что ты болеешь, я чуть с ума не сошёл. Представлял тебя здесь одну, с температурой, без еды. Я не мог не приехать.

Он взял у меня кружку, поставил на столик. Потом медленно наклонился и поцеловал меня — нежно, осторожно, едва касаясь, будто спрашивая разрешения. Я не оттолкнула. У меня не было ни сил, ни желания. Я хотела этого поцелуя с того самого момента, как увидела его на пороге с дурацким пакетом апельсинов.

— Сейчас ты скажешь, что я не в твоём вкусе, — прошептал он, оторвавшись от моих губ. — Я знаю эту твою мантру наизусть. Выучил за все эти недели.

— А разве нет? — мой голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь.

Вместо ответа он начал меня раздевать.

Медленно. Очень медленно. Так медленно, что я чувствовала каждое прикосновение его пальцев как отдельную ласку. Сначала он отбросил плед в сторону. Потом взялся за верхнюю пуговицу моей пижамной кофты — расстегнул, глядя мне в глаза. Вторую. Третью. Его пальцы были уверенными, не дрожали — пальцы хирурга. Я не двигалась. Просто смотрела, как он справляется с пуговицами, и чувствовала, как внутри что-то разжимается — какой-то старый, тугой узел, который я завязала много лет назад после ухода Серёжи.

Кофта упала на пол. Я осталась в одном бюстгальтере — простом, хлопковом, без кружев. Инстинктивно попыталась прикрыться руками, но он перехватил мои запястья.

— Нет. Не прячься.

Наклонился и поцеловал моё плечо — туда, где начинается изгиб шеи. Потом ключицу. Потом ложбинку между грудями, которая виднелась над чашечками бюстгальтера. Его губы были тёплыми, мягкими и невероятно нежными. Он не спешил — он исследовал моё тело так, как обещал: медленно, смакуя каждый сантиметр, будто пробовал редкое блюдо.

— Потрясающая грудь, — прошептал он, расстёгивая застёжку бюстгальтера. Она поддалась не сразу, и он тихо выругался, а я улыбнулась. Чашечки упали, освобождая меня, и я услышала его судорожный, резкий вдох. — Тяжёлая, полная, с такими тёмными сосками… Я мечтал попробовать её с того самого дня, как увидел тебя в этом платье на банкете.

Его губы сомкнулись вокруг моего соска, и я выгнулась, застонав. Он ласкал языком — круговыми движениями, медленно, потом быстрее, потом снова медленно, — посасывал, легонько покусывал, и каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом где-то глубоко внизу живота. Вторая его рука уже гладила мой живот, спускаясь ниже, к резинке пижамных штанов. Пальцы скользнули под неё, нащупали влажные, горячие складочки, и он глухо застонал мне прямо в грудь:

— Ты уже мокрая… вся мокрая… и это только от того, что я целую твою грудь…

— Артём… — я уже не говорила, а хрипела. — Пожалуйста…

— Что «пожалуйста»? Скажи. Я хочу услышать.

— Пожалуйста, не останавливайся. Пожалуйста, возьми меня.

Он стянул с меня пижамные штаны вместе с трусиками — одним движением, резко, контрастируя с предыдущей нежностью. Я осталась полностью обнажённой на диване — раскрасневшаяся от температуры и возбуждения, с блестящими глазами и припухшими от поцелуев губами. А он всё ещё был одет — в свитер и джинсы, — и это было несправедливо. Я потянулась к нему, схватилась за край свитера.

— Сними. Я тоже хочу тебя видеть.

Он помог мне — стянул свитер через голову, потом футболку. Я снова увидела его торс, который помнила с той ночи, и провела ладонями по груди, по животу, по этим твёрдым мышцам, которые дрожали под моими прикосновениями. Добралась до ремня на джинсах — расстегнула сама, дрожащими пальцами, чувствуя, как он смотрит на меня сверху вниз, тяжело дыша. Джинсы полетели на пол, боксеры — туда же.

Он лёг рядом, притянул меня к себе. Кожа к коже. Горячий, твёрдый — везде. Его эрекция упиралась мне в живот, и от одного ощущения этой твёрдой, пульсирующей тяжести у меня перехватило дыхание.

— Посмотри на меня, Кира.

Я открыла глаза и встретилась с его взглядом. В нём было столько желания, столько нежности, столько какого-то почти болезненного обожания, что у меня защипало в глазах.

— Ты сводишь меня с ума. Вся. Твои бёдра, твой живот, твоя грудь, твои чёртовы ямочки на щеках, твой острый язык, твой смех. Ты самая желанная женщина, которую я когда-либо встречал. Ты понимаешь это?

— Артём…

— Нет. Не перебивай. Я хочу, чтобы ты услышала. Чтобы запомнила. Ты не «пышка». Не «не в моём вкусе». Ты — красивая, умная, сексуальная женщина, и я хочу тебя постоянно, каждую минуту. На работе, дома, во сне, наяву. Ты поселилась в моей голове и не выходишь.

Я не ответила словами. Вместо этого притянула его к себе и поцеловала — глубоко, жадно, с языком, кусая его губы так же, как он кусал мои. Он застонал мне в рот и опустился ниже, прокладывая дорожку из поцелуев по моему телу.

Сначала грудь — одну, потом другую, тщательно, не пропуская ни сантиметра. Потом живот — его язык обвёл мой пупок, и я дёрнулась, засмеявшись. Потом ниже — бёдра, внутренняя сторона, колени. Он целовал меня везде, не торопясь, и к тому моменту, когда его плечи раздвинули мои ноги, я уже дрожала и всхлипывала от желания.

— Артём, не надо… я там… я не…

— Надо. И ты прекрасна. Везде.

Его горячее дыхание обожгло самую чувствительную точку. А потом — его язык. Господи, его язык. Первое прикосновение было лёгким, почти невесомым, как вопрос. Потом увереннее — широкое движение снизу вверх, собирающее мою влагу. Он застонал, и я почувствовала вибрацию его стона внутри себя.

— У тебя потрясающий вкус, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Я могу заниматься этим часами.

И продолжил. Он вылизывал меня — медленно, методично, чередуя широкие движения языка с точечными, обводя клитор по кругу, посасывая его, слегка покусывая. Мои пальцы вцепились в его волосы, бёдра дрожали, из горла вырывались абсолютно бессвязные звуки — какие-то всхлипы, стоны, обрывки его имени. Я была на грани — так близко, что перед глазами плыли цветные пятна.

— Пожалуйста… Артём… пожалуйста… я сейчас…

Он ввёл в меня два пальца — глубоко, до упора, — и нажал на точку внутри, о существовании которой я даже не подозревала. Его язык продолжал ласкать клитор, пальцы двигались внутри меня, и этого сочетания оказалось достаточно. Оргазм взорвался внутри — яркий, ослепительный, оглушительный. Я выкрикнула его имя, выгибаясь дугой, впиваясь пятками в диван, а он продолжал ласкать меня, продлевая удовольствие, пока я не рухнула обратно на подушки, дрожа, всхлипывая и пытаясь поймать воздух ртом.

— Иди сюда, — выдохнула я, притягивая его к себе. — Пожалуйста, иди сюда, я хочу тебя внутри.

Он поднялся выше, и я попробовала свой вкус на его губах — терпкий, солоноватый. Он вошёл в меня — медленно, давая почувствовать каждый сантиметр. Мы смотрели друг другу в глаза. Это было не траханье у стены, как в прошлый раз. Это было соединение. Слияние. Я обхватила его бёдра ногами, притягивая глубже, и он застонал, уткнувшись лицом в мою шею.