Одним глубоким движением он вошёл в меня до самого конца. Я вскрикнула — громко, не сдерживаясь, — и он поймал мой крик губами, проглатывая его. Заполнил меня так плотно, что дыхание перехватило, и на секунду замер, давая привыкнуть. Я чувствовала каждую его вену, каждую пульсацию внутри себя. Мои мышцы сжались вокруг него, и он выдохнул сквозь зубы:

— Кира… ты невероятная… такая узкая, такая горячая…

— Двигайся, — выдохнула я, впиваясь ногтями в его плечи. — Пожалуйста, двигайся.

И он начал двигаться.

Никакой нежности. Никаких медленных прелюдий. Только жадная, животная, дикая страсть, копившаяся все эти недели. Он вколачивал меня в стену — резко, глубоко, сильно, — и каждый толчок отдавался электричеством во всём теле, от макушки до кончиков пальцев на ногах. Его пальцы сжимали мои бёдра так, что наверняка останутся синяки, но мне было плевать. Я хотела, чтобы остались. Хотела носить его метки.

— Тише… — выдохнула я, когда где-то за дверью послышались шаги и приглушённые голоса. Ранняя смена начала подтягиваться. — Тише, нас услышат…

— Плевать, — прорычал он, даже не сбавив темп. — Пусть слышат. Пусть все слышат, что ты моя.

Он наклонился и втянул в рот мой сосок — прямо через тонкую ткань хирургической футболки. Мокрое пятно расползлось по ткани, его язык кружил по набухшей вершинке, и я застонала, запрокидывая голову. Ощущения наслаивались друг на друга — его член внутри меня, его рот на моей груди, его пальцы на клиторе, — и я чувствовала, что долго не продержусь.

— Артём… я сейчас… я…

— Давай, — выдохнул он мне в шею. — Кончи для меня. Кончи на мне. Я хочу это почувствовать.

Оргазм накрыл меня внезапно — ослепительной, горячей, пульсирующей волной, которая родилась где-то внизу живота и разлилась до кончиков пальцев. Я выгнулась дугой, вскрикнула, и он тут же поймал мой крик губами, проглатывая его, продолжая вбиваться в меня. Внутри всё сжималось вокруг него, пульсировало, сжималось снова, и от этого он застонал — низко, гортанно, по-животному — и кончил сам, вжимаясь в меня до упора, дрожа всем телом. Я почувствовала, как горячая пульсация наполняет меня изнутри, и от этого меня накрыло второй, маленькой волной удовольствия.

Несколько минут мы просто стояли у стены, пытаясь отдышаться. Мои ноги всё ещё обвивали его бёдра, не желая отпускать. Его лоб прижимался к моему. Наши сердца колотились в унисон — быстро, гулко, оглушительно. Его дыхание смешивалось с моим.

— Это было… — начала я.

— Охренительно, — закончил он.

Я рассмеялась. Честное слово, просто рассмеялась в голос, хотя минуту назад стонала как последняя порнозвезда. Всё происходящее было настолько безумным, настолько неправильным, настолько противоречащим всем моим принципам и правилам, что оставалось только смеяться. Или плакать. Но смеяться было лучше.

Он осторожно опустил меня на пол. Мои ноги подкашивались, и он придержал меня за талию, не давая упасть. Я посмотрела на разбросанную по кабинету одежду, на сбитые в сторону диванные подушки, на его взлохмаченные волосы и припухшие от поцелуев губы — и вдруг почувствовала острый, парализующий укол паники.

— Мне надо идти, — быстро сказала я, наклоняясь за штанами.

— Кира, подожди. Давай поговорим.

— Нет, правда. Смена скоро начнётся. Мне надо… в душ. Привести себя в порядок. И вообще.

Я натянула хирургические штаны, кое-как завязала завязки, заправила футболку. Не смотрела на него. Боялась, что если посмотрю — останусь. А оставаться было нельзя.

— Кира.

— Артём, пожалуйста. Не сейчас. Я не могу сейчас.

Я почти выбежала из кабинета, не оборачиваясь. В коридоре было пусто — только далеко на посту гудела лампа и пикал какой-то монитор. Я прижалась спиной к холодной кафельной стене и закрыла лицо руками. Тело всё ещё пело и пульсировало, внутри всё ещё было влажно от него, на бёдрах наливались синяки от его пальцев, а в голове билась только одна мысль: «Что я наделала? Что я, чёрт возьми, наделала?»

Но где-то глубоко внутри, там, где живут интуиция и глупое, наивное женское сердце, я уже знала ответ. Я сделала именно то, что хотела сделать с того самого дня, как он впервые посмотрел на меня на планёрке. И это было лучшее, что я чувствовала за последние несколько лет.

И от этого было ещё страшнее.

Глава 5

Самое смешное — на следующий день я написала ему сообщение.

Серьёзно. Как последняя трусиха. Достала телефон, набрала текст, перечитала раз пять, исправила запятые и отправила. Сухое, официальное, как врачебное заключение о смерти: «То, что произошло вчера, было ошибкой. Стресс, адреналин, недосып. Давайте сделаем вид, что ничего не было и продолжим работать в нормальном режиме».

Ответ пришёл через полторы минуты. Одно слово: «Хорошо».

И всё. Ни «почему», ни «давай поговорим», ни «Кира, это была не ошибка». Просто «хорошо». Я смотрела на экран телефона, на это дурацкое «хорошо», и чувствовала себя полной дурой. Чего я ждала? Что он будет умолять меня? Что прибежит с цветами, конфетами и признаниями в вечной любви? Что напишет поэму о моих глазах? Это же Артём Волков — ледяной принц, скальпель в человеческом обличье, гений хирургии и мастер эмоциональной недоступности. Он не бегает за женщинами. Женщины бегают за ним. И я только что пополнила их ряды.

«Так даже лучше, — убеждала я себя, глядя в зеркало в ординаторской. — Так проще. Мы взрослые люди, коллеги, переспали после стрессовой ситуации, бывает. Гормоны, адреналин, эндорфины. Никто никому ничего не должен».

Зеркало смотрело на меня скептически.

Целых три дня мы идеально играли в «ничего не было». Это был театр двух актёров, достойный премии «Золотая маска». На планёрках он обращался ко мне исключительно «Мелихова» и только по рабочим вопросам. Я отвечала тем же — «Артём Сергеевич», «да, конечно», «будет сделано». Никаких лишних взглядов. Никаких случайных прикосновений. Даже в лифте, когда мы однажды оказались вдвоём, он стоял в противоположном углу и смотрел на табло с этажами так, будто там транслировали захватывающий блокбастер. Образцово-показательная субординация. Медсёстры, которые уже начали перешёптываться, разочарованно замолчали. Ирина Петровна смотрела на меня с сочувствием, но ничего не говорила.

А на четвёртый день он вызвал меня в архив.

Ну, не в подвал, конечно. В архив. Но это звучало немногим лучше. Архив находился в цокольном этаже — пыльное, полузаброшенное помещение с рядами металлических стеллажей, уходящих под самый потолок. Туда редко кто заходил, разве что стажёры, которых посылали поднимать старые истории болезней. Идеальное место, если хочешь спрятать труп. Или, скажем, вытрясти из подчинённой всю душу.

— Мелихова, зайдите в архив, — его голос по внутренней связи звучал абсолютно нейтрально. — Нужно поднять историю болезни пациентки Семёновой за две тысячи пятнадцатый год. Она может быть связана с текущим пациентом из четвёртой палаты — возможно, наследственная патология.

— А почему я? У вас что, нет стажёров для таких поручений?

— Потому что вы лучше всех разбираетесь в дифференциальной диагностике наследственных заболеваний. И потому что я попросил. Это проблема?

— Никак нет, Артём Сергеевич.

Я скрипнула зубами и пошла. В конце концов, он начальник, а я всё ещё врач, который дорожит своей работой и не хочет получить выговор за невыполнение распоряжения.

В архиве было тихо, пыльно и сумрачно. Единственная лампочка под потолком горела вполнакала, отбрасывая длинные тени от стеллажей. Пахло старой бумагой, книжной пылью и чем-то ещё — может, плесенью, может, временем. Я нашла нужный год, встала на цыпочки, пытаясь дотянуться до верхней полки. Чёртов рост, чёртовы полки, чёртов Волков со своими заданиями.

— Помочь?

Я вздрогнула от неожиданности и обернулась. Он стоял в проходе между стеллажами — руки в карманах белого халата, лицо абсолютно бесстрастное. Но глаза… У него были сумасшедшие глаза. Горящие, голодные, абсолютно не вяжущиеся с этим спокойным лицом.