— Я хочу тебя всю, Кира. Целиком. Каждый изгиб, каждый сантиметр. Но не здесь. Не на балконе, как мальчишка, который не умеет себя контролировать. Когда ты перестанешь убегать — ты придёшь сама. И я заставлю тебя забыть все твои «я пышка» и «я не в твоём вкусе». Я покажу тебе, какой я тебя вижу.

Он отпустил меня и сделал шаг назад. Поправил пиджак, провёл ладонью по волосам, приводя их в порядок. Ни на секунду не отвёл от меня глаз.

— Спокойной ночи, Кира Александровна. Не задерживайтесь на балконе — действительно холодно.

И ушёл.

Я осталась одна — дрожащая, с пылающими щеками и бешено колотящимся сердцем. Колени подкашивались. Внизу живота тлел жар, которого я не испытывала уже много лет. Трусики были влажными насквозь, и я была благодарна тёмной ткани платья, которая ничего не выдавала.

«Он играет со мной, — стучало в висках. — Это всё игра. Охота. Он просто хочет завоевать неприступную крепость и бросить, когда получит своё. Я для него — вызов, галочка в списке побед».

Но где-то глубоко внутри, там, где живут интуиция и глупое, наивное женское сердце, я знала: это не игра. По крайней мере, не для меня.

И самое страшное — я знала, что приду.

Рано или поздно.

Глава 4

Я пришла.

Не сразу, конечно. Ещё неделю я держалась из последних сил. Ходила на работу с каменным лицом, лечила пациентов, пила кофе в ординаторской и делала вид, что того разговора на балконе никогда не было. Артём, надо отдать ему должное, не давил. Вообще. Он вернулся к своей роли холодного, корректного начальника, и это бесило меня даже больше, чем его откровенные взгляды. Как будто ничего не было. Как будто он не прижимал меня к перилам, не шептал мне в ухо те самые слова, от которых у меня до сих пор всё переворачивалось внутри при одном воспоминании. Как будто он не целовал меня так, что я забыла собственное имя.

А потом случилась та самая ночь.

Тяжелейшая авария на трассе — фура вылетела на встречку, смяла легковушку и микроавтобус. Пять пострадавших, трое в реанимацию в критическом состоянии. Мы работали почти восемь часов без перерыва. Я, Артём, ещё двое хирургов и бригада из трёх медсестёр. В операционной было жарко, душно, пахло кровью, антисептиком и адреналином — этот запах ни с чем не спутаешь, он въедается в кожу и волосы, и ты чувствуешь его ещё несколько дней. Мы с ним ассистировали друг другу, передавали инструменты, перебрасывались короткими фразами — «зажим», «отсос», «тампон», «давление падает, добавьте дофамин» — и я вдруг поняла, что мы работаем как единый организм. Как будто всегда так было. Как будто наши руки знали друг друга задолго до этого дня, до этой больницы, до этой операционной.

Когда последнего пациента — молодого парня двадцати трёх лет с разрывом селезёнки и внутренним кровотечением — перевели в палату интенсивной терапии, стрелки на часах показывали начало пятого утра. За окном уже серело — тот самый предрассветный час, когда мир замирает перед новым днём. Я вышла из операционной, стянула маску, шапочку, сдёрнула бахилы и просто прислонилась спиной к холодной кафельной стене, чувствуя, как гудят ноги и дрожат руки. Адреналин уходил, оставляя после себя звенящую пустоту и дикую, нечеловеческую усталость, которая накатывала волнами.

— Кофе? — раздался над ухом знакомый низкий голос.

Я повернула голову. Артём стоял рядом — такой же вымотанный, с тёмными кругами под глазами, в хирургическом костюме, который облеплял его плечи и грудь. Волосы взлохмачены после шапочки, на лбу — красная полоса от хирургической маски. И всё равно он был невозможно, до скрежета зубовного красив в этом своём измотанном виде.

— Кофе, — выдохнула я, чувствуя, что голос сел. — И, может быть, сразу цианистый калий. Для полного счастья.

Он тихо рассмеялся — устало, но искренне, — и кивнул в сторону своего кабинета:

— Пойдём. У меня есть нормальный кофе, не та бурда из автомата, которую вы тут пьёте.

Надо было сказать «нет». Надо было пойти в ординаторскую, выпить растворимой гадости, принять душ и поехать домой отсыпаться. Но я слишком устала, чтобы бороться. Слишком устала, чтобы притворяться, что я не хочу пойти с ним. Что я не хочу его. Что я всё ещё могу сопротивляться.

В кабинете было темно — только настольная лампа горела жёлтым пятном на полированной столешнице. Он включил кофемашину, и комната наполнилась горьковатым, уютным ароматом свежемолотых зёрен. Я опустилась на кожаный диван у стены, вытянула гудящие ноги в белых больничных кроксах и закрыла глаза. Господи, как же я устала. Каждая мышца ныла, веки были свинцовыми, в голове стоял туман.

— Держи.

Он протянул мне чашку — из хорошего фарфора, а не из пластикового стаканчика. Кофе был чёрный, без сахара, именно такой, какой я люблю. Я не помнила, чтобы говорила ему об этом. Наши пальцы соприкоснулись на ручке чашки, и по моей руке пробежала дрожь — не от холода, от него. Я подняла глаза и увидела, что он смотрит на меня. Не как начальник. Не как коллега. Как мужчина, который устал ждать и больше не намерен.

— Кира, — тихо сказал он, забирая у меня чашку и ставя её на стол. — Иди ко мне.

Это не было приказом. Это была просьба. И я сама сделала шаг. Поставила чашку, подошла к нему вплотную, встала на цыпочки — он был выше меня почти на голову, — обвила руками его шею и прижалась губами к его губам.

— К чёрту, — выдохнула я ему в рот. — К чёрту всё. Я больше не могу. Я хочу тебя.

Дальше всё было как во вспышке — яркой, горячей, ослепительной. Он подхватил меня под бёдра, легко, будто я ничего не весила, прижал спиной к стене, и я обхватила его ногами, чувствуя, как его ладони скользят под свободную хирургическую футболку. Его пальцы легли на мою голую спину — горячие, жадные, чуть шершавые от постоянного мытья и антисептиков. Мы мешали друг другу, путались в завязках хирургических штанов, смеялись и ругались шёпотом, сталкиваясь носами и зубами.

— Чёртовы больничные тряпки, — прорычал он, дёргая завязку на моих штанах. — Кто вообще придумал эти дурацкие завязки?

— Сам такой, — огрызнулась я, пытаясь стянуть его футболку через голову. Он помог — дёрнул её сам, отбросил куда-то в угол, — и я наконец увидела его торс. Без рубашки, без халата, просто мужчина. Широкие плечи, рельефная грудь с тёмными сосками, которые тут же напряглись под моим взглядом, плоский живот с дорожкой тёмных волос, уходящей под резинку хирургических штанов. Я провела ладонями по его груди, чувствуя, как перекатываются мышцы, как бьётся его сердце — часто, сильно, в унисон с моим. Мои пальцы нащупали маленький шрам у него на боку, и он вздрогнул.

— Аппендицит, — выдохнул он. — В детстве.

— Боевое ранение.

— Ага. Схватка с аппендиксом.

Я засмеялась, но смех перешёл в стон, когда его руки наконец справились с завязками моих хирургических штанов. Ткань упала к моим щиколоткам, за ней — простые хлопковые трусики. Его ладонь легла на моё обнажённое бедро — горячая, широкая, требовательная — и сжала, потянула вверх, задирая мою ногу выше. Пальцы скользнули между ног, и он застонал сквозь зубы.

— Ты мокрая… вся мокрая… я чувствую даже сквозь перчатки… подожди…

Он сдёрнул перчатки, отбросил их, и его обнажённые пальцы коснулись меня там. Я вскрикнула — слишком громко, слишком откровенно, — и он зажал мне рот поцелуем, глуша этот крик. Его пальцы скользили по моим складочкам, раздвигая их, поглаживая, а большой палец нашёл клитор и начал рисовать по нему круги — медленно, с нажимом. Я кусала его плечо, чтобы не заорать на всю больницу.

— Я хочу быть внутри тебя, — его голос дрожал и срывался. — Сейчас. Сейчас же. Я больше не могу ждать.

Он рывком спустил свои штаны и боксеры, и я наконец увидела его полностью. Горячий, твёрдый, пульсирующий — он был большим, но не пугающе, а именно так, как нужно, чтобы заполнить меня целиком. Я облизнула губы, и он поймал этот мой взгляд, застонал.