— Не сейчас, — выдохнула я, переворачиваясь на спину и притягивая его к себе. — Хочу тебя внутри. Хочу смотреть тебе в глаза.

Он вошёл — медленно, как всегда, давая почувствовать каждый сантиметр. Я обхватила его ногами, руками, прижала к себе так близко, как только могла. Мы двигались в едином ритме, глядя друг другу в глаза.

Теперь мы знали друг друга. Знали, где прикоснуться, чтобы вызвать дрожь. Знали, что прошептать, чтобы сорвать стон. Знали ритм, знали паузы, знали тот самый момент, когда нужно ускориться, и тот самый момент, когда нужно замедлиться, чтобы продлить удовольствие. Мы были как два музыканта, которые играют дуэтом уже много лет — слаженно, гармонично, идеально.

— Я люблю тебя, — сказал он, когда мы оба дрожали на грани. — Каждую твою чёртову клеточку. Каждую ямочку, каждый изгиб.

— И я тебя люблю. Каждую. Даже твой невыносимый характер.

Он засмеялся, но смех перешёл в стон. Оргазм накрыл меня тёплой, обволакивающей волной — не взрывной, как иногда бывало, а мягкий, глубокий, длящийся и длящийся. Я выгнулась под ним, вскрикнула, и он кончил следом, хрипло выдыхая моё имя мне в шею.

Потом мы лежали молча. Сердца колотились в унисон. Его пальцы лениво перебирали мои волосы. За окном всё так же чирикали птицы.

— Блинчики, — вдруг вспомнила я. — Они же сгорели.

— Плевать.

— Там целая сковородка.

— У нас есть ещё сковородки.

— Но тесто кончилось.

— Тогда будем есть сгоревшие. Со сметаной. Они всё равно вкусные.

Мы переглянулись и засмеялись. Через двадцать минут мы сидели в постели — голые, счастливые, с тарелкой чуть подгоревших блинчиков на коленях. Блинчики действительно подгорели — снизу были почти чёрными, — но со сметаной и клубничным вареньем оказались вполне съедобными.

— Вкусно, — сказал Артём, доедая третий. — Лучшие блинчики в моей жизни.

— Они подгорели, Волков. Ты мне льстишь.

— Не льщу. В них есть что-то особенное. Может, любовь. Может, ваниль. Может, то, что пекла их самая красивая женщина в моём хирургическом халате.

Я фыркнула и отобрала у него тарелку:

— Подлиза.

— Я серьёзно.

Он перестал улыбаться и посмотрел на меня — тем самым взглядом, от которого у меня внутри всё переворачивалось. Серьёзным, глубоким, немного влажным.

— Знаешь, Кира, — тихо сказал он, — я ведь до встречи с тобой вообще не знал, чего хочу. Думал — работа, карьера, ещё одна операция, ещё одна должность. Я карабкался по этой лестнице и думал, что наверху будет счастье. А счастье оказалось не наверху. Счастье оказалось в ординаторской, на планёрке, где ты начала со мной спорить. Я тогда вышел и понял, что пропал. Полностью и бесповоротно. И до сих пор не нашёлся.

Я отставила тарелку и прижалась к нему.

— Я тоже пропала, Артём. С самого первого дня. Просто боялась признаться даже себе. А потом боялась, что ты исчезнешь.

— И что теперь?

— А теперь не боюсь. Я знаю, что ты никуда не денешься.

Взяла с прикроватной тумбочки маленькое зеркальце в серебряной оправе и поставила так, чтобы видеть нас обоих. Я — пышная, с формами, с ямочками на щеках и мягким животом. Он — поджарый, с широкими плечами, шрамом от аппендицита и этим своим невозможным, красивым лицом. Мы — вместе. В отражении.

— Смотри, — сказала я. — Видишь?

— Вижу, — он поцеловал меня в плечо. — Самую красивую пару в городе.

— Подлиза.

— Сама спросила.

Я рассмеялась и отложила зеркальце. За окном пели птицы. В постели пахло блинчиками, клубничным вареньем и нами. Артём обнимал меня, перебирая мои волосы, и его сердце билось ровно и спокойно под моей щекой.

— Знаешь, — сказала я, глядя в потолок и улыбаясь, — быть пышкой-врачом, которая сначала ненавидела, а потом трахнула самого сексуального хирурга города и в итоге вышла за него замуж, оказалось довольно неплохой жизненной стратегией.

Артём фыркнул:

— «Трахнула»? Это я тебя трахнул, вообще-то. В нашу первую ночь.

— Да ладно? А я думала, это была совместная операция. Бригадный подход.

— С летальным исходом для моего холостяцкого статуса.

— Не жалеешь?

Он перевернул меня на спину и навис сверху, глядя в глаза. Без смеха. Без шуток. Без своего обычного сарказма.

— Кира Волкова, — сказал он медленно и чётко, — это лучшее, что случилось со мной за тридцать пять лет жизни. Ты — лучшее. И я не жалею ни о чём. Кроме, может быть, того, что мы потеряли столько времени на эту дурацкую субординацию.

Я притянула его к себе и поцеловала. В этом поцелуе было всё — и наша первая ссора на планёрке, и наш первый поцелуй в ординаторской, и безумный секс в его кабинете после восьмичасовой операции, и моя храбрость на собрании, и его предложение в самый неподходящий момент, и все мои «я пышка», которые он превратил в «ты прекрасна», и все мои страхи, которые он развеял одним своим присутствием.

— Я люблю тебя, — сказала я в его губы.

— И я тебя, моя Кира. Моя красивая, дерзкая, невыносимая Кира. Моя жена. Моя жизнь.

Блинчики остыли окончательно. За окном разгорался солнечный субботний день. Где-то в больнице шла утренняя планёрка, которую мы оба счастливо пропустили — он потому, что работал теперь в другом месте, а я потому, что у меня был выходной.

И это было совершенно неважно.

Потому что у нас было всё. И даже больше.

Конец