Никогда не понимала этого всеобщего помешательства на «новом главвраче».

Честное слово. У нас в реанимации люди умирают — буквально, не фигурально, — а весь коллектив стоит на ушах, потому что какой-то столичный хирург-вундеркинд решил осчастливить нашу провинциальную больницу своим драгоценным присутствием. Медсёстры навели марафет — я таких укладок даже на выпускном в меде не видела. Начмед бегает с папками как ошпаренный таракан, даже санитарки новые халаты выбили через профсоюз. Цирк. Ей-богу, цирк с конями и духовым оркестром.

Я к этому цирку не имею никакого отношения.

У меня пациент в боксе номер три с отёком лёгких, и если я сейчас не скорректирую ему схему, до вечера он может не дожить. Так что все эти «ах, Артём Сергеевич, ох, какой мужчина» идут лесом, полем и ещё куда подальше. У меня работа. Настоящая работа, где люди умирают, если ты облажаешься.

Хотя, конечно, я слышала.

Высокий. Красивый. Холодный, как хорошо отточенный скальпель. Тридцать пять лет, не женат, и, по слухам, даже ни с кем не встречается — то ли карьерист до мозга костей, то ли характер настолько невыносимый, что ни одна женщина не выдерживает больше двух свиданий. Говорят, оперирует так, что хоть стой, хоть падай, — нейрохирургия, сосудистая, общая, кажется, он вообще всё умеет, гений-многостаночник. Ещё говорят, что характер у него — врагу не пожелаешь. Якобы в прошлой больнице медсёстры рыдали после его обходов, а один интерн вообще уволился, не выдержав интенсивности общения с великим светилом. Ну, знаете этот типаж: гений с замашками диктатора и искренним убеждением, что мир вращается вокруг его хирургической иглы.

В общем, я морально подготовилась. К встрече с очередным самцом-альфа-самцом, который будет смотреть сквозь меня, потому что такие, как я, для мужчин подобного склада — пустое место. Проверено. Подтверждено клинически. Зарубцевалось.

Я, знаете ли, девушка не модельной внешности. Скажем так: природа отсыпала мне щедрой рукой. И в грудь, и в бёдра, и в то самое место, которое поэты называют «пышными формами», а мой бывший — «жирком на боках, Кир, ну ты правда не хочешь в тренажёрный зал?». Бывшего, к слову, я послала два года назад в пешее эротическое путешествие вслед за его гантелями и протеиновыми коктейлями, и с тех пор моё сердце функционирует ровно, без аритмий и прочих кардиологических радостей. Потому что никаких мужиков. Особенно — никаких мужиков с работы. И уж тем более — никаких начальников. Это табу. Железобетонное правило, высеченное в граните моей души после того, как фитнес-тренер Серёжа пытался перекроить меня под свой стандарт куклы Барби.

Знала бы я тогда, во что ввяжусь, — может, сразу уволилась бы и уехала в другую область. Но кто ж знал.

Утренняя планерка. Душная комната с вечно мигающей лампой дневного света, запах растворимого кофе и антисептика — наша стандартная атмосфера, к которой я привыкла за пять лет работы. Все сидят с постными лицами, как школьники перед грозным завучем. Женская половина коллектива нервно поправляет причёски и одёргивает халаты. Мужская делает вид, что им вообще всё равно, но я вижу, как все подобрались. Я пристроилась с краю, мысленно перебирая назначения для бокса номер три. Пациент Сидоров, семьдесят два года, ХПН второй стадии, отёк лёгких на фоне декомпенсированной сердечной недостаточности. Стандартная схема не работает, нужно думать.

Входит.

Ну, что я могу сказать. Высокий — да, я со своими ста шестьюдесятью пятью сантиметрами достаю ему примерно до подбородка. Красивый — спорно. У меня лично от таких скулы сводит и желание ёрничать просыпается где-то в районе солнечного сплетения. Но объективно — да, хорош. Широкие плечи, узкие бёдра, дорогой костюм-тройка, который сидит как влитой — явно не из масс-маркета. Тёмные волосы зачёсаны назад, на висках чуть тронуты сединой. Взгляд — как лазерный прицел: методично обводит комнату, ни на ком не задерживаясь. На мне, разумеется, тоже.

— Доброе утро, коллеги. Я Артём Сергеевич Волков. С сегодняшнего дня я ваш главный врач. Прошу любить и жаловать.

Голос низкий, с ленивой хрипотцой, как у человека, который только что проснулся и ещё не выпил кофе, но уже готов разносить подчинённых. Ни одной лишней эмоции. Я внутренне закатила глаза так сильно, что, кажется, на секунду увидела собственный мозг. «Прошу любить и жаловать» — серьёзно? Кто так говорит в двадцать первом веке?

Дальше начался ад.

Он по очереди вызывал заведующих отделениями — хирургия, терапия, кардиология, неврология — и каждому устраивал допрос с пристрастием. Сухо. Жестко. Без сантиментов. Никаких «коллега, расскажите о текущей ситуации» — только «почему такие показатели смертности за прошлый квартал?», «что с закупкой оборудования?», «почему не внедрён новый протокол лечения сепсиса?». Я смотрела на это и думала: «Господи, дай мне сил не попасть под раздачу». Но у судьбы, как водится, были совершенно другие планы.

— Пациент Сидоров, бокс три. Кто ведёт?

Я поднялась. Почувствовала, как взгляды коллег скрестились на мне, словно лучи корпоративного злорадства под увеличительным стеклом. Ну давай, Кира, не подведи. Покажи этому столичному выскочке, что у нас тут не деревенская амбулатория.

— Я веду. Мелихова Кира Александровна, врач-реаниматолог.

Он поднял на меня глаза, и что-то в них на долю секунды изменилось. Не могу точно сказать, что именно. Будто фокус сместился. Как будто он только что разглядел во мне человека, а не безликий белый халат пятьдесят второго размера. Его взгляд скользнул по моему лицу — глаза, губы, скулы — и вернулся к глазам.

— Рассказывайте.

Я рассказала. Чётко, сухо, с цифрами, показателями сатурации, данными ЭХО-КГ и прогнозами. Он слушал, не перебивая, только иногда вставлял вопросы, на которые я отвечала без запинки. Про себя отметила, что вопросы умные — сразу видно, что в медицине разбирается, а не просто администратор-менеджер. В какой-то момент он предложил добавить второй диуретик в дополнение к основной схеме.

— Это спорное решение, Артём Сергеевич, — сказала я ровно, хотя внутри всё сжалось. — У пациента ХПН второй стадии, подтверждённая клиренсом креатинина. Если мы усилим диуретическую нагрузку вторым препаратом, мы рискуем посадить почки. Я предлагаю оставить текущий диуретик, но скорректировать дозировку с кардиологом и добавить внутривенные вазодилататоры. Это снизит преднагрузку без удара по почечной паренхиме.

В комнате повисла та самая тишина, которую называют звенящей. Я буквально кожей ощутила, как все замерли. Перечить новому главврачу в первый же день? Кира, ты совсем берега попутала? Одно дело — просто отвечать на вопросы, другое — открыто оспаривать его назначение.

Он медленно повернулся ко мне всем корпусом. Смотрел долго, не мигая. У меня было время разглядеть его лицо: твёрдый подбородок, чуть выступающие скулы, тонкая линия губ, которые сейчас были сжаты в нейтральную, почти жёсткую линию, и глаза — серые, холодные, с едва заметными морщинками в уголках. Я уже приготовилась к тому, что сейчас он сотрёт меня в порошок, развеет над больничным двором и напишет приказ об увольнении прямо поверх моей трудовой книжки.

— Обоснованно, — сказал он вдруг. — Хорошо. Работайте по своей схеме, но сегодня к вечеру я жду от вас и кардиолога совместный письменный план коррекции. И держите меня в курсе динамики.

И всё. Отпустил. Повернулся к следующему заведующему.

Я села, чувствуя, как колотится сердце. Нет, не от страха. От чего-то другого. От того, как он на меня смотрел эти несколько секунд. Будто прицеливался. Будто изучал. Будто… примерялся. И ещё этот его взгляд — цепкий, ощупывающий, задержавшийся на моём лице дольше, чем требовала профессиональная необходимость.

Чушь. Бред. Показалось на фоне недосыпа и тройного эспрессо на пустой желудок.