Мусоргский фыркнул. Получилось громко и пренебрежительно.

— Отношения, — он вскинул подбородок. — А ты определись, Генрик, чего ты хочешь. Быть участником создания русской самобытной школы — или играть венские вальсы до седых волос и кланяться тем, кто эту школу хоронит. Третьего не дано.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Шаги прогрохотали по коридору, хлопнула входная дверь.

В гостиной снова стало тихо. Рубинштейн поднялся, подошел к окну и, не оборачиваясь, негромко проговорил:

— Неудивительно. Самоучка самоучку видит издалека.

Венявский понял, о ком речь: о Мусоргском, о Винокурове, а заодно и о Балакиреве. Все трое не учились в консерваториях — у всех троих талант вырос из интуиции, а не из партитурных штудий. Он мог бы возразить. Мог бы сказать, что и сам, закончив Парижскую консерваторию, нашел в этих песнях то, чего не находил в иных выверенных опусах. Но вместо этого он молча взял футляр со скрипкой и, коротко поклонившись, вышел следом за Мусоргским — не чтобы догнать, а чтобы остаться наедине с улицей и морозным воздухом.

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Вернувшись домой, я застал квартиру пустой — и сразу понял, в чем дело. На вешалке не хватало Настиной шубки, а записка, косо приткнутая к зеркалу, пояснила остальное: ушли проверять платье у швеи. Я усмехнулся и положил ее на столик. Пусть бегают — все равно к вечеру вернутся, и Настя будет крутиться перед зеркалом, а Аня с серьезным видом искать несуществующие изъяны.

Рядом лежал конверт поплотнее — хорошая бумага, надпись «Роману Сергеевичу Винокурову». Почерк Достоевского я уже знал: буквы тесные, нервные, будто он торопился, и перо не поспевало за мыслью. Внутри — коротко, без обрамлений: «Жду сегодня к двум часам. Пойдем к Некрасову. Ф. Д.».

Я посмотрел на часы: половина первого, времени в обрез. Скинув пальто, я переменил рубашку — та успела помяться после визита к Филатову — и снова оделся. Отчего-то мысль о том, что Достоевский сдержал слово и договорился о встрече, не вызывала у меня особого волнения. Скорее любопытство: Некрасов — имя. Его произведения будут учить дети в школах в будущем. Интересно, каким человеком он окажется в общении.

До улицы, где снимал квартиру Федор Михайлович, Тихон домчал меня быстро. Достоевский встретил меня в прихожей уже в пальто, с папкой под мышкой, и с тем нервным, чуть дерганым оживлением, которое я успел заметить за ним еще в первую встречу. Поздоровались коротко.

— Думал, не успеете, — сказал он, наматывая шарф. — Хотя, признаться, сам только от письменного стола. Писал всю ночь, а к утру перемарал половину. Знакомое вам состояние?

— Иногда бывает, — пожал я плечами, вспоминая, как работал над проектами для дальнейшего патентования. Особенно над двигателем корпел, чтобы наиболее понятно и доступно объяснить суть идеи для Костовича.

— То-то же. Едем.

По дороге он говорил больше обычного: о журнальных делах, о каком-то новом романе, который готовит к печати в следующем году, о цензурных придирках. Я слушал вполуха. Мысль о том, что моя незатейливая игра сейчас будет предметом делового разговора, занимала меня куда больше.

Контора журнала «Современник» помещалась в доме Лопатина на Литейном. Поднялись по лестнице; пахло сырой бумагой и табаком. В приемной нас встретил Панаев Иван Иванович, плотный, с аккуратными бакенбардами, одетый в бархатную куртку поверх сорочки. С Достоевским он поздоровался за руку, мне кивнул и провел в кабинет.

Первое, что бросилось в глаза — количество бумаг. Стол завален гранками, оттисками, рукописями. На подоконнике — стопка старых номеров, на стуле — пачка писем, перетянутая бечевкой. За этим столом, в кресле с высокой спинкой, сидел Некрасов. Он поднялся при нашем появлении — шагнул навстречу, подал руку. Человек худой, с усталым лицом и тем особым, цепким взглядом, какой бывает у тех, кто привык читать по десять рукописей в день и мгновенно отделять зерна от плевел.

— Так вот он какой, изобретатель словесной игры, — сказал Некрасов, оглядывая меня. — Молоды. Федор Михайлович говорил — совсем юноша. А я думал — преувеличивает. Ну, присаживайтесь.

Я сел. Достоевский устроился у стены, закинув ногу на ногу, и тут же закурил папиросу. Панаев остался стоять у двери, сложив руки на груди.

— Федор Михайлович мне вкратце обрисовал вашу идею, — продолжил Некрасов, опускаясь обратно в кресло. — Крестословица. Сетка, в которой слова пересекаются. Я правильно понял?

— Правильно, — кивнул я. — Только не просто сетка, а с вопросами. Толкованиями. Загадки на эрудицию, короткие. Читатель должен найти слово, вписать его, а следующее уже будет с ним пересекаться по буквам. И так до полного заполнения.

Я вынул из кармана сложенный листок с первым составленным мною вариантом — девять слов по горизонтали, восемь по вертикали — и протянул ему.

Некрасов взял листок, развернул, посмотрел. Панаев подошел ближе и заглянул через плечо. С полминуты оба изучали сетку молча. Потом Николай Алексеевич хмыкнул.

— А ведь забавно, — сказал он, откладывая листок на стол. — И главное — никто такого не делал. В Англии, помнится, были похожие задачки в журналах для детей, но там проще — просто слова в столбик. А у вас именно пересечение. Это уже не просто загадка — это игра ума. Читатель будет сидеть над номером час, а то и два. А то и спорить с домашними до хрипоты, не сходя со страницы.

— Стало быть, печатать будете? — спросил Достоевский, и в голосе его прозвучало что-то вроде удовлетворения — как у человека, который привел правильного знакомого к правильному порогу.

— Напечатаем, — кивнул Некрасов. — Но давайте сразу о деле, Роман Сергеевич. С вашего позволения — без экивоков.

— Сделайте одолжение.

— Вот, смотрите: идея ваша, спору нет. Идея дельная, и я готов заплатить за первый вариант прямо сейчас. Скажем, пятнадцать рублей — и он пойдет в ближайший номер. Но Федор Михайлович упоминал, что вы бы хотели продать еще и саму идею. Однако этого я делать не стану. За идеи, знаете ли, не платят, — он усмехнулся — не зло, скорее устало. — Я издаю журнал уже двенадцать лет, и если бы за каждую идею платил, давно бы по миру пошел. Платят за готовую вещь. За рассказ, за статью, за стихотворение. Вот и за крестословицу — как за готовую вещь.

Я слушал и понимал, что слова Достоевского подтверждаются. Никто здесь, в Петербурге 1859 года, не покупает идеи. Покупают то, что можно напечатать на бумаге. Никаких тебе патентных бюро для игр — все как Достоевский объяснял, и теперь я слышал подтверждение из уст практика.

— Но я могу предложить вам другое, — продолжил Некрасов. — Исключительное право. Вы — единственный, кто готовит эти крестословицы для «Современника». За каждый готовый вариант я плачу по договору. Десять, пятнадцать, двадцать рублей — в зависимости от размера. Хотите — раз в месяц. Хотите — реже. Но вы и только вы их делаете. Никто другой.

Вот тут я внутренне поморщился. Исключительное право означало обязательство. А обязательство — это сроки. Придумывать раз в месяц по новой сетке, подбирать слова, сочинять толкования… Я представил, как сижу над клеточками, когда у меня на руках — и двигатель с инженером, и дела с крестьянской реформой, и песни, и Настя. Нет, не мое. Тем более, если честно, мне вовсе не хотелось делать эту игру делом своей жизни. Заработать немного, заявить о себе, а дальше — пусть другие подхватывают. Кому интересно, тот пусть и корпит.

— Николай Алексеевич, — сказал я, — идея ваша об исключительном праве лестна, но я не тот человек, который сможет стабильно поставлять вам по крестословице в месяц. У меня другие занятия, и они требуют времени.

Некрасов прищурился.

— Жаль. А я уж было размечтался — ввести новую рубрику, постоянную. Публика полюбит.

— Рубрику вводите. Но пусть крестословицы придумывают разные люди, а не только я. Уверен — найдутся охотники. А со мной давайте договоримся на других условиях: если я прихожу с новым вариантом — вы его покупаете. Обязательно. Без отказа. И платите по той же ставке. Зато я не связан сроками и не подвожу вас, если месяц или два молчу. И прошу дополнительно указать, в первом же выпуске, что придумал эту игру я.