— Пока только собираю данные, ваше высочество, — ответил я. — Статистический департамент очень помог мне, но как вам должно быть уже известно — этих сведений мне не хватило.

Елена Павловна кивнула, подтверждая, что помнит о телеграмме губернатору Саратова. По ее лицу скользнула тень — не разочарования, скорее легкого нетерпения. Как и любая женщина, она хотела скорейшего результата. Но прекрасно понимала, что времени пока прошло совсем немного.

— Хорошо, — сказала она, помолчав. — Это я понимаю. Но работа работой, а чем вы еще живете, Роман Сергеевич? Вы человек молодой — не все же вам в бумагах сидеть.

Вопрос застал меня врасплох. Я ожидал, что разговор и дальше пойдет о реформе — о цифрах, сроках, трудностях — а княгиня вдруг свернула совсем в другую сторону. На секунду я замешкался, подбирая слова.

— Музыка, — сказал я наконец. — Венявский и Мусоргский вот уже который день тащат меня в Русское музыкальное общество. Говорят — хватит отсиживаться, пиши, играй. Особенно Модест старается: как встретит, так сразу — «Роман, вы преступно забрасываете дарование».

— А вы? — Елена Павловна склонила голову набок с тем самым выражением, которое я уже успел узнать: одновременно любопытным и испытующим. — Почему не хотите? Я помню те произведения, что звучали в стенах моего салона. Венявский с Мусоргским правы — это весьма впечатляюще. Даже больше, чем «впечатляюще», — она чуть усмехнулась, будто я мог не поверить ее первой оценке. — Так почему?

Я открыл рот, еще не зная, что скажу, но она не дала мне ответить. Подалась вперед и добавила совсем другим тоном — тише, но отчетливее, будто сообщала нечто, что не предназначалось для чужих ушей:

— Тем более что великий князь Константин Николаевич желает в скором времени представить ваши песни о флоте Его Величеству и высшим офицерам.

У меня перехватило дыхание. Не в переносном смысле — буквально: горло сжалось, и я несколько секунд не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Государю? Константин Николаевич — тот самый, что возглавляет флот и морское министерство — хочет представить мои песни императору? Мысль обрушилась как лавина и накрыла целиком. Я представил зал, полный золотого шитья, эполет, орденов — и себя, стоящим перед ними словно в зале суда. От этой картины бросило в жар, потом в холод. До этого я лишь предполагал, что подобное в теории возможно. Но услышать от Великой княгини, что мои предположения имеют реальную перспективу сбыться, заставило совсем по-другому отнестись к собственным прогнозам. Теперь стоит себя морально готовить, что я могу увидеть ныне правящего императора и, чем черт не шутит, поговорить с ним.

Однако предаваться своим мыслям не было времени — Ее Высочество ждала мой ответ. Это помогло собраться и не рефлексировать. Я постарался быстро взять себя в руки. Сжал пальцами колено — раз, другой — и выровнял дыхание. Нельзя показывать смятение. Не здесь и не ей. Елена Павловна смотрела на меня внимательно, и я понимал: она ждет не испуга и не восторга — она ждет, как я распоряжусь этой новостью.

— Ваше высочество, — сказал я, и голос прозвучал почти ровно, разве что чуть тише обычного, — для меня это большая честь. Но музыку я пишу для души. Изредка, по настроению. Она… не главное мое занятие.

Последнюю фразу я произнес тверже, чем собирался, и тут же, пока княгиня не успела возразить или расспрашивать дальше, перевел разговор.

— И раз уж речь зашла о занятиях, — я чуть подался вперед, снижая голос почти до шепота. — Есть дело, в котором я очень рассчитываю на ваше участие, Елена Павловна.

Она не перебила, только бровь чуть приподнялась — знак: «слушаю».

— Я договорился с инженером. Через месяц он должен построить двигатель нового типа. Не паровой — совершенно иной принцип. Если все выгорит — это произведет техническую революцию.

Великая княгиня положила веер на колени и посмотрела на меня долгим взглядом. Я видел, как в ее глазах мелькнуло сомнение — не во мне, скорее в масштабе заявленного. Техническая революция? Из уст молодого провинциала, который только-только прибыл в столицу? Но она промолчала, и я продолжил.

— Когда двигатель будет готов, его нужно внедрять. И первым делом я предлагаю создать самобеглую коляску. Безлошадный экипаж, который движется сам, силой этого двигателя. Представьте: Петербург, Невский — и по нему катят коляски без кучеров, без лошадей, без этого вечного навозного запаха, с гораздо большей скоростью.

Я замолчал, давая ей дорисовать картину самой. Княгиня слушала с интересом — теперь уже неподдельным, не светским. Кончики ее пальцев легонько постукивали по вееру.

— Вы понимаете, как это звучит? — спросила она наконец, но без насмешки, скорее раздумчиво.

— Понимаю. Как фантазия юноши, который считает себя умнее прочих.

— Именно, — она кивнула, и уголки ее губ дрогнули в улыбке. — Но я помню, как вы усовершенствовали карету. Походная печь — помните? Вещь простая, но до вас никто не додумался сделать ее такою, чтобы грела, а не чадила. Так что совсем уж завиральной ваши мысли я не считаю, Роман Сергеевич. В них есть та самая юношеская горячность, которая мне, признаться, нравится.

Она сложила веер и легко хлопнула им по ладони.

— Хорошо, — сказала она. — Когда ваш инженер закончит, вы мне сообщите. Не через Самарина — лично. Я хочу увидеть этот двигатель своими глазами. И тогда решим, как быть дальше.

Я склонил голову, принимая условие. Это было больше, чем я мог рассчитывать: не просто обещание поддержки, а личный интерес. Такое не забывается.

Елена Павловна еще с минуту смотрела на меня, будто хотела что-то добавить, потом перевела взгляд поверх моего плеча — туда, где уже собирались другие гости, ожидавшие ее внимания.

— Ступайте, Роман Сергеевич. Ваши дамы, наверное, заскучали.

Поднявшись, я поклонился и отошел. Спиной чувствовал, как за моей удаляющейся фигурой наблюдают. Не только Хомяков с Григоровичем — полдюжины глаз, не меньше. Княгиня говорила со мной почти четверть часа, а по салонным меркам это целая вечность. За такое время можно решить судьбу, составить протекцию, да и просто — выделить человека из толпы так, что это запомнят.

Я вернулся к Ане и Насте. Они стояли у рояля, и Настя, заметив меня, тут же зашептала:

— О чем вы так долго говорили? Все уже смотрят. Вон та дама в жемчугах — она тебя глазами ест.

— О деле, — ответил я, беря ее под руку. — И немного о музыке.

— О музыке? — Аня удивленно подняла бровь. — Неужто Ее Высочество стала твоей поклонницей?

— Не совсем. Дома расскажу.

Вечер покатился своим чередом. Елена Павловна, отпустив меня, перешла к другим гостям: сначала к пожилому генералу, что-то ей докладывавшему с серьезным видом, потом к группе дам. Но я ловил на себе взгляды. Мужчины смотрели оценивающе — кто с интересом, кто с ревностью — и в этих взглядах читался простой вопрос: «чем молодой провинциал заслужил такое внимание?». Рядом с этим вопросом витал и другой, не озвученный, но вполне угадываемый. Кое-кто из гостей, особенно из тех, что постарше, поглядывал на меня с той особой прищуренной усмешкой, какою в свете меряют фаворитов. Елена Павловна была вдовствующей княгиней, женщиной еще не старой, с живым умом и характером — и в петербургских гостиных любили перемывать кости тем, кого она выделяла. Молодой человек, почти мальчик, и вдруг — приватный разговор на глазах у всех. Воображение кое-кого дорисовывало подробности, которые не имели ко мне никакого отношения. Кто-то, я уверен, уже прикидывал — не окажется ли этот юноша интересен княгине не только как собеседник. Но вслух никто ничего не сказал: уж тем более не в стенах собственного салона Ее Высочества.

Я старался не обращать внимания. Пусть смотрят. Новость о том, что я скоро могу познакомиться лично с императором, занимала мой разум в разы сильнее.

Через полчаса к роялю сел один из гостей — молодой пианист, которого я прежде не встречал. Заиграл Шопена — ноктюрн, кажется, ми-бемоль-мажорный. Играл он хорошо, но с тем особым петербургским налетом: слишком чисто, слишком правильно, будто боялся взять на полтона громче или тише положенного. Настя слушала, прикрыв глаза, и пальцы ее чуть заметно двигались по юбке, повторяя клавиши.